Молчал, смотрел на Нее. Вспоминал, как впервые увидел. Дело было на планете, которую федералы называли Враной, был Немель тогда мальчишкой, дурным ребенком со скверным нравом и склонностью к неприятностям. Вот и нарвался. Она тогда тоже была моложе. Наивней. Добрее. За свою доброту и поплатилась. Служишь действительную — забудь про сострадание и прочую такую же ерунду. Потому что враг давным-давно забыл. Потому что ты пожалеешь, а тебя не пожалеют. Хочешь жить, забудь про жалость.
Сколько же лет прошло? Семь? Восемь? Вроде бы мало. Но вместе с тем — очень много. Вечность. Нет, семь или восемь вечностей, если каждый год считать за самостоятельный пространственно-временной континуум. Много это, целый год на войне. Очень много. Хотя по меркам Мироздания — ни о чем, плюнуть и растереть.
Тогда у Нее были длинные черные волосы, Она стягивала их по-мужски, в хвост на затылке… и проявила человечность к одному пленному дураку. Купилась на возраст. В первый и последний раз. Больше, насколько он знал, таких ошибок Она не совершала.
Тогда Немель гордился собой. Сейчас, оборачиваясь на прошлое, понимал: гордиться там особенно нечем. Тем более, что тогда и в том конфликте федералы были правы, как ни прискорбно это осознавать.
Вырос мальчик. Поумнел. И пропал.
— На мне что-то расцвело? — раздраженно спросила Она, вгоняя свежую батарею в гнездо.
— Ничего, — Немель поневоле улыбнулся. — А жаль.
— Вы о чем?
Подчеркнутая холодноватая вежливость, которую они соблюдали друг к другу, давно превратилась в ритуал, в церемонию, в а-сатиривуона — маску чужого-враждебного, именно маску, потому что настоящей злобы, поедающей разум, между ними давно уже не осталось, во всяком случае, со стороны Немеля. Впрочем, он подозревал, что и с Ее стороны тоже. Она не стеснялась гаркнуть «Ты, дерьмо!» кому-нибудь другому, ему же — никогда, кроме первой их встречи. Без серьезной причины за подобную стену не прячутся, можно не сомневаться.
Когда пылающая ненависть переплавилась в азарт и нетерпеливое ожидание новой встречи? Немель не помнил.
Но Ее вопрос требовал ответа, и он не отказал себе в удовольствии ответить:
— Отпустите волосы. Бритый череп вам не идет.
Бритый наголо. С татуировкой на все темя: отвратительная орущая тварь, Ее прозвище и позывной. Железная Гарпия, для краткости, просто Гарпия. Та самая тварь, изображенная на черепе. Тоже психзащита в какой-то мере: страшилище, ужас, не вставай на пути. Вот у их капитана, Ванессы Великовой, позывной — Роза. Немель видел терранские розы — великолепные цветы, роскошные, хрупкие, символ красоты и роскоши, но с отвратительными шипами на стволе и ветвях; очень изящный и тонкий намек. Великову Немель, правда, в бою не видал, но ему достаточно было слов уцелевших.
Не поставят федералы во главе десантной роты плохого бойца.
— Немель, враг мой, — задушевно начала Она, — я у вас забыла спросить, что мне идет, а что нет.
— И все же.
— Травма у меня, понятно вам? Психологическая, — если бы ядовитый сарказм мог убивать, Немель тут же бы рухнул трупом, а так ничего, сидит, как сидел, и проклятый кордан на руках и ногах никуда не делся.
Он знал, откуда у Нее эта травма. Года два тому назад, во время одной заварушки на поверхности, наши умыли кровищей федералов по самые уши. Планету, правда, в конечном счете отбить все равно не удалось, ну, да это уже не вина десанта, это штаб миссии сел на сухое дерево, полным составом. Но поначалу все резво шло. Удачно.
… База врага догорала. Это было даже красиво, рыжий и алый огонь в ночи. Они шли и с основательной методичностью добивали уцелевших, приказ был — пленных не брать, да и обитатели базы в плен не сдавались, даже техники, даже обслуживающий персонал. Их можно понять, что им, военным и ассоциированным с военной службой в плену делать? Гражданские могли получить снисхождение, эти — нет. Собственно, взял оружие в руки — получи. Устроился работать к военным, — получи. Исключение лишь для медиков, и то, по обстоятельствам. Если врач вместо того, чтобы поднять руки, хватается за бластер, то он сам себе злая коряга.
Трупы, трупы, трупы… Трупами в десанте никого не удивишь и не напугаешь, главное, чтобы эти трупы не ожили в самый неподходящий момент. Контрольный в голову самым подозрительным, и пусть лежат тихо. Судьба у них такая, лежать тихо и никому не мешать.
В случайность как волю Предопределенности Немель никогда не верил. Он всегда мыслил конкретно, оставляя за бортом сознания веру в Вечность, Провидение, тайные знаки Вселенной и прочее в том же духе, бытующее как среди его подчиненных, так и у старших по званию. Источник суеверий прост и понятен, как лезвие ножа: если сеешь смерть и пожинаешь смерть, живешь смертью, то разум поневоле генерирует силовой щит против подступающего безумия.
Был такой щит и у Немеля.
Она.