Читаем Не оглядывайся назад!.. полностью

Мы подошли к очередной группе гостей. Александр Иванович, положив мне руку на плечо, каждому, с кем мы обменивались рукопожатием, говорил одно и то же: «Это – Олег Санин, жених Таи, наш будущий зять. Он из Сибири». Здоровающийся со мной называл себя, и его сменял следующий.

Сообщение о том, что я из Сибири, почти у каждого, кому меня представляли, вызывало радостное изумление, поцокивание языком, покачивание головой у мужчин – «Дескать, из какой дали парня к нам, на Кавказ, занесло» – и застенчивые улыбки и взгляды женщин.

И, что скрывать, в такие минуты я как будто чувствовал незримую поддержку моих далёких предков-казаков, которые осваивали Сибирь. Да и не только Сибирь. Своей шашкой и личным мужеством раздвинув границы Российской империи до невиданных в мире пределов.

От этих героических воспоминаний мне и самому хотелось тут же стать выше ростом, шире в плечах, твёрже стоять на ногах…


На начавшемся наконец-то уже в сумерках банкете, – столы, на котором были ярко освещены гирляндой ламп над ними, перекинутой извилистой лентой от дерева к дереву, и где мы с Таей сидели рядом, – было очень много цветистых, длинных тостов, хорошего вина и коньяка, прекрасно приготовленных острых национальных блюд, то и дело приносимых из дома. И все были так веселы и непринуждённы, что каждого хотелось обнять и расцеловать.

Были и хоровые песни, и зажигательные танцы со сверканием глаз и кинжалов, с плавными движениями женщин. Были и стихи, адресованные виновнице торжества. И всё это юбилярша – Фазу Агиева, кажется, совсем не уставая, воспринимала с неизменной благожелательной и благодарной улыбкой, с молодым блеском глаз. Отчего с трудом верилось, что у неё сегодня такой почтенный юбилей. У меня, например, глаза уже непроизвольно закрывались, и хотелось спать. Но за моей спиной были предки-казаки, впридачу со всей Сибирью, поэтому спать я никак не мог.

Уже далеко за полночь, тёплой южной ночью со множеством больших ярких звёзд, слегка качающихся в чёрноте небес, когда застолье плавно катилось к закату, почтенный тамада попросил Фазу сказать ответный тост.

Она встала. Прямая, стройная, с гордой осанкой и, увы, обильной сединой в некогда чёрных волосах… Лишь на миг, когда она поднималась, я вдруг уловил, что она смертельно устала. Но это длилось только миг.

Улыбнувшись гостям: всем вместе и будто каждому из них в отдельности, она вскинула голову и хорошо поставленным голосом, чётко продекламировала свои стихи, держа в левой руке бокал с вином:

– Верёвку ценят по длине, а речь тем лучше, чем короче… Пора и выпить. В добрый час! За всех друзей! За всех за нас!

Сон у меня в мгновение ока улетучился от дружного ответного одобрительного возгласа стола. И мне захотелось, чтобы это доброе застолье продолжалось теперь бесконечно. Однако после тоста хозяйки, по каким-то неведомым мне законам, оно, как разноцветный персидский ковёр, начало быстро сворачиваться.

– Тебе помочь? – спросил я Таю, убирающую со стола тарелки, и чувствуя в себе прилив новых сил.

– Мужчина не должен делать женскую работу, – улыбнулась она. – Иди с отцом к дяде Муртазу. Его сын отвезёт нас потом домой.

Заметив моё изумление, она добавила:

– Ну да – во Владикавказ. Отцу завтра после обеда улетать в командировку в Питер. А маму тётя Фазу, как близкую родственницу, уговорила побыть у неё ещё какое-то время.


Прямое шоссе с серым асфальтом. И такое же серое, безлесое предрассветье…

Отец Таи дремлет на переднем сиденье, то и дело опуская голову на грудь. Худенький, молчаливый, горбоносый юноша за рулём «Волги», не мигая, смотрит вперёд на дорогу и на ползущий вдоль неё с двух сторон по придорожным канавам холодный предрассветный туман. Забредшие на шоссе его клочья пронзает сильный жёлтый свет фар. Автострада пустынна. Скорость максимальна.

Нас с Таей мягко покачивает на заднем сиденье, и мы тоже дремлем, сидя поодаль друг от друга.

В Хасавюрте Хасан заправил, – у каких-то своих знакомых, сонно передающих ему из калитки в сплошном каменном заборе канистры с бензином, – машину, и мы, покинув гостеприимный Дагестан, въехали в Чечню. Через какое-то время справа от нас в неярких огнях промелькнул город Грозный.

Утром прибыли в Нальчик, где, несмотря на столь ранний час, уже работал базар. Отец Таи вышел из машины «размять ноги» и тут же у подошедшей к нему женщины купил большой бумажный пакет ароматных, сочных, очень вкусных груш, которые мы потом, брызжа соком плодов, с удовольствием ели, с азартом вгрызаясь, а вернее – впиваясь в их сладкую мякоть. Тщательно вытирая после каждого надкуса подбородки и руки носовыми платками.

Насытившись дарами благодатной здешней земли, откинув головы на спинку сплошного сиденья, мы стали вполголоса говорить о чём-то несущественном для посторонних, но таком важном для нас. И наши бёдра, невидимые даже в зеркало заднего вида ни водителю, ни Таиному отцу, продолжающему сладко дремать, то и дело теперь соприкасались. И между ними, наверное, не мог бы проскочить сейчас даже электрический заряд. Хотя «искрило» – это было ясно – постоянно.

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза