Читаем Не оглядывайся назад!.. полностью

Я понимал, что это «искры» наших неосознанных ещё, быть может, до конца желаний. И едва сдерживался от того, чтобы не положить свою ладонь на Таино колено, а потом – и выше, на так туго обтянутое юбкой из тонкого, гладкого цветистого шёлка бедро…

– Вон там, – Тая слегка отодвинулась от меня и показала рукой влево, – под той горой… Видишь, белеет большое пятно? Это зыбучие пески. По преданию, в них утонула часть конницы Тамерлана…

Меньше всего мне сейчас хочется думать о завоевателе народов Тамерлане… Я придвигаюсь к Тае, чтобы посмотреть, куда она показывает, и чувствую, как её волосы пахнут свежестью утра. «А может быть, это тянет в щель из чуть приспущенного с её стороны стекла». Да, в сущности, мне всё равно, откуда эта свежесть, потому что больше всего на свете мне сейчас хочется прикоснуться губами к Таиной щеке…


Во Владикавказ мы приехали уже поздним, прогретым солнцем утром. Наскоро по очереди приняв душ, разбредаемся по комнатам спать…


Открыв глаза, я понял, что уже предвечерье. Сквозь колышущуюся штору растворённого окна проглядывало усталое за день светило. В моей, дальней комнате, этой просторной квартиры, единственным окном выходящей во внутренний дворик, было очень тихо.

Стараясь не шуметь, я встал, оделся, прошёл через просторную гостиную и широкий коридор в ванную комнату.

– Оле-ее-г! Ты окончательно проснулся или ещё поспишь? – услышал я из кухни бодрый голос Таи, когда, умывшись и причесавшись, снова вышел в коридор, почти сплошь состоящий из дверей, ведущих в комнаты, кухню, большую прихожую. В проёмах между дверями – от пола до потолка – располагались стеллажи с книгами.

– Да, – ответил я, направляясь к ней.

– Что да? Проснулся – да или не проснулся – да, – улыбнулась Тая, увидев меня. – Вот теперь, если хочешь, можешь помочь. Мы в доме одни, и меня никто за «эксплуатацию» мужчины не осудит. Отца с Хасаном я обедом накормила, и он часа три назад уже увёз его в аэропорт. А оттуда сразу должен был поехать в Махачкалу. Поскольку погода, судя по всему, лётная, Хасан, наверное, уже по дороге к дому. Думаю, что дня через три – раньше просто не отпустят, он привезёт назад твою будущую тёщу Так что какое-то время нам предстоит пожить самостоятельно. И я постараюсь за эти дни не уморить тебя голодом, – шинкуя зелень, прояснила мне ситуацию Тая и добавила: – Ты так сладко спал, что я не стала тебя будить к обеду. Теперь терпи до ужина. Я как раз его готовлю. Будет сациви. Так что можешь пока почистить побольше лука и чеснока.

Я подошёл к Тае и молча обнял её сзади, дыша в затылок и сомкнув руки на её груди, которая, казалось, желала высвободиться из тесного для неё в этом месте халата.

– Не боишься, что у меня в руках нож? Я ведь женщина гор. Могу и оружие для самообороны применить.

– Не боюсь, – ответил я, кладя ей голову на плечо.

– Олег! – возвысила голос Тая. – Ты же обещал мне помочь. Вымой под краном вон ту зелень. Она мне скоро понадобится. Я хочу ещё успеть сделать фаршированные перцы с острым соусом. Меня, кстати, научила их готовить, как и хинкали, преподавательница французского языка из нашего университета, осетинка по национальности…

– Немного вина? – спросила Тая, когда мы сели ужинать за уставленный разнообразной снедью небольшой кухонный стол. – Или рюмку коньяка?

– Я бы лучше выпил коньяка.

– А я – вина…

– Ну, как говорят наши лепшие недруги-друзья поляки, – подняла бокал Тая: – «На здровье!»

Дагестанский коньяк был очень хорош! Крепкий, мягкий, душистый. А перцы с мясным фаршем и рисом – и того лучше!

Я тоже решил блеснуть своим не очень гладким, впрочем, польским, которому меня пытался, в мою бытность в Варшаве, обучить мой приятель-журналист Зигмунд Дзенциалковский. Ему я привозил заказанный им ранее трофей – огромные оленьи рога, которым не во всякой квартире могло сыскаться достойное место.

Слава богу, у Зигмунда была не малогабаритная, а нормальная квартира, в которой всем: его жене Иране, трём дочерям, друзьям и всему прочему – горным велосипедам, охотничьим лукам, старым лыжам, альпинистскому снаряжению – вполне хватало места, в разных закоулках: «тёмных комнатах», антресолях, в шкафах – на просторном балконе. Мы с ним и познакомились-то благодаря его страсти к охоте. Как-то мне его пришлось сопровождать, он тогда приехал в Россию поохотиться с луком… на медведя. И слава богу, что у меня был карабин…

– Ешче едын не зашкодна! – вновь наполнив до половины пустой Таин бокал и свою рюмку, провозгласил я.

– Думаешь, точно не повредит? – спросила Тая. – Мы так вдрызг напьёмся, если будем гнать в подобном темпе…


Ещё в Закарпатье, едва познакомившись, мы обнаружили с Таей нашу общую любовь к Польше, к её весьма трагической и нелепой порою истории. Когда она из великой державы – Речи Посполитой вдруг превращалась в малюсенькую горошину, едва различимую на карте Европы…

Более того, мы убедились, что оба немного «разумэем по-польску».

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза