Читаем Обыкновенный спецназ. Из жизни 24-й бригады спецназа ГРУ полностью

— Бронников, ко мне!

— Есть, — недовольно буркнул я себе под нос и поднялся с тёплого тюка солдатских бушлатов.

— Дай мне свой блокнот, — распорядился комбат.

— Какой блокнот?

— В котором ты записываешь данные на своих солдат, — сердито произнёс Владимир Ильич, и по его недовольному виду я понял, что надвигается взбучка. В свою очередь, его собеседник — командир первого батальона — заулыбался и, потирая руки, радостно воскликнул, обращаясь к Латаеву:

— Гони, Ильич, два пузыря!

Любили иногда наши командиры поспорить на своих подчинённых. Как я догадался, это был как раз тот самый случай. Предметом пари стало добросовестное ведение командирами групп особых блокнотов, в которые записывались биографические данные на каждого солдата группы, фамилии и имена родителей, также могли указываться взыскания и поощрения. Сообразив, в чём тут дело, я прервал восторг комбата Пушкарского.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — спросил я Латаева.

— Ну? — буркнул в усы Владимир Ильич.

— Мне блокнот не нужен! — уверенно заявил я.

Оба комбата, удивившись такой наглости, посмотрели на меня, а я продолжал гнуть своё:

— Я и так всё помню.

— Диктуй, — ехидно скомандовал Пушкарский.

В течение нескольких минут мне пришлось, как школяру, продекламировать всё, что необходимо знать командиру группы о своих подчинённых. Настроения комбатов поменялись на прямо противоположные, а я был тут же отпущен довольным Латаевым на своё теплое, но уже остывшее местечко.

В действительности ничего сверхъестественного в этом не было. В каждой группе было в среднем около десяти человек. Из них большую часть составляли те, кто прослужил более шести месяцев, и оставалось заучить только вновь прибывших — два или три человека, а сделать это достаточно несложно.

Учебный процесс шёл своим чередом. Политзанятия и теоретическая часть некоторых предметов в холодных казармах сменялись тактико-специальной подготовкой в поле и воздушно-десантной — на продуваемом всеми ветрами «старте». Строевую подготовку проводили сержанты, а командиры групп, изображая методический контроль, мёрзли вместе с подчинёнными на плацу.

В разгар холодов пришло время батальонных учений по теме «поиск». Командир батальона сформировал группы, в том числе и во главе с сержантами, и немало меня порадовал тем, что я был призван изображать противника. Мне выделили двух бойцов из числа «вечно больных», автомобиль ЗИЛ-131, палатку без печки, надувной макет американской ракеты «Першинг», и я первым отправился в суровую зимнюю ночь.

Не стараясь особо запутать следы, я всё-таки распорядился водителю выключить фары, как только мы свернули с большака на просёлочную дорогу. Через пару часов езды остановились в небольшом распадке и разбили бивуак. Надувать макет я не стал, ибо было лень возиться на морозе с грудой прорезиненной ткани. Даже если бы комбат нас и проверил, что вряд ли, то наверняка промолчал, так как отсутствие выставленной «ракеты» только осложняло работу групп, что в конечном итоге было на пользу.

Оставалось только скоротать время до рассвета, иными словами, проспать в кабине машины. Тут водитель сообщил мне, что забыл заправиться. Пришлось его обматерить, но положения дел уже не исправить. Двигатель заглушили, так как в противном случае бензина на обратный путь не хватит. Единственное, что можно было предпринять, — это зажечь в кабине паяльную лампу. Как известно, при таком обогреве вполне можно угореть, поэтому пришлось опустить стёкла и спать, высунув голову наружу.

В таких мучениях и встретили рассвет. Единственный, кто нашёл «ракету», был старший лейтенант Хамзин. Позже он открыл мне секрет своего успеха. Как только Анвар вывел группу за пределы части, то увидел вдалеке машину, которая вдруг погасила огни. Смекалистый Хамзин всё сразу понял, и остальное было делом техники.

Укладка парашютов. Лето 1984 года. Слева — будущий кавалер орденов Ленина, Боевого Красного Знамени, Красной Звезды Хамзин Анвар


Старший лейтенант Загнойко остановился по ту сторону хребта, не дойдя всего метров семьсот. В ответ на моё сожаление он нагло заявил: «Андрюха, я знал, что вы там, но мне лень было подниматься. Ты ведь всё равно доложишь, что я тебя нашёл?» Саня, конечно, был прав. Иначе и быть не могло при нашей дружбе. Остальные группы и вовсе заночевали в кошарах и не особо утруждали себя поисками, за что получили взбучку от комбата. В особенности где командирами были сержанты.

1987 год, близ Кандагара

Из воспоминаний Хамзина Анвара Гумеровича:

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих гениев
100 великих гениев

Существует много определений гениальности. Например, Ньютон полагал, что гениальность – это терпение мысли, сосредоточенной в известном направлении. Гёте считал, что отличительная черта гениальности – умение духа распознать, что ему на пользу. Кант говорил, что гениальность – это талант изобретения того, чему нельзя научиться. То есть гению дано открыть нечто неведомое. Автор книги Р.К. Баландин попытался дать свое определение гениальности и составить свой рассказ о наиболее прославленных гениях человечества.Принцип классификации в книге простой – персоналии располагаются по роду занятий (особо выделены универсальные гении). Автор рассматривает достижения великих созидателей, прежде всего, в сфере религии, философии, искусства, литературы и науки, то есть в тех областях духа, где наиболее полно проявились их творческие способности. Раздел «Неведомый гений» призван показать, как много замечательных творцов остаются безымянными и как мало нам известно о них.

Рудольф Константинович Баландин

Биографии и Мемуары
Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза
Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Альфред Адлер , Леонид Петрович Гроссман , Людмила Ивановна Сараскина , Юлий Исаевич Айхенвальд , Юрий Иванович Селезнёв , Юрий Михайлович Агеев

Биографии и Мемуары / Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное