— А ты умеешь давить на больное! Дуарх с ней, с клятвой, но долг чести — есть долг. И знаешь что, мой упрямый таврачий дружок, если за оставшиеся полгода я не убью тебя по случайности, то потом сделаю это намеренно — ты слишком уж буквально понимаешь тот идиотский уговор, — князь сплюнул в сердцах, спрыгнул с лошади и, бросив плащ и баритту, полез вниз, бормоча ругательства.
С той стороны, где спускался Альберт, обрыв перешёл в каменистую осыпь, которая перемежалась пятнами глины, ещё влажной от дождя. Она липла на сапоги и перчатки, а ноги того и гляди норовили соскользнуть и отправить князя прямиком в озеро.
Альберту попалась ещё одна оторванная дверь, коричневая бархатная подушка лежала на песке, а рядом раздавленный сундук с женским платьем. Чуть поодаль он увидел ещё одного мёртвого слугу в такой же, как у кучера, синей ливрее. Князь обошёл валявшееся колесо, ступая осторожно по голым камням-окатышам, и добрался до кареты, наполовину торчавшей из воды. Ухватившись одной рукой за подножку, хотел заглянуть внутрь и лишь в этот момент заметил, что у обеих лошадей перерезано горло. Значит, кто-то милосердный все же оказался жив.
Он почувствовал его спиной и дёрнулся, но слишком поздно. Просвистела стрела, ужалив его в шею.
— Проклятье! — князь отпрыгнул в сторону, перекатившись по песку и, плюхнувшись прямо в воду, укрылся за каретой.
Кровь потекла из раны, заливая рубашку, жилет и куртку, и Альберт, стянув перчатку с левой руки, зажал её, осторожно выглядывая из своего укрытия.
— Да чтоб тебя! — вторая стрела пронеслась прямо над головой. — Дуарх бы побрал вас миледи, вы что, не в своём уме?!
Он выглянул снова, пытаясь рассмотреть женщину, и едва не поймал третью стрелу — та вонзилась в лаковый борт кареты прямо перед носом.
Но Альберт всё же успел увидеть, что меткая лучница сидела у самого обрыва, спрятавшись за вывернутой с корнем старой ивой, и, держа в руках арбалет, собиралась всё-таки завершить начатое.
— Что, решили добить, подонки? — воскликнула она яростно.
— Да с какой это стати? Дуарх бы побрал вас с вашими стрелами! Вы меня чуть не убили! — Альберт посмотрел на свою окровавленную руку — хорошо, что стрела не порвала артерию, но крови все же было очень много. — Проклятье! Вообще-то, миледи, я собирался вас спасти, послушав того идиота наверху. Но вот уж точно это было последний раз, чтобы я его слушал!
Он был в ярости.
— Кто вы такой? — крикнула женщина, держа арбалет наготове.
И её голос звучал напряжённо и звонко, как натянута тетива.
— Да никто! — рыкнул зло Альберт. — Просто мимо проезжал! А вас, позвольте спросить, какая чума занесла в такую глушь? И с какой дури вы решили вдруг меня застрелить?
— С такой дури, что вы первый начали, милорд! — крикнула она в ответ.
— Вы при падении что, головой ударились, миледи? — рявкнул Альберт. — Или, может, объясните, что именно я начал первый?
— Зачем вы стреляли в моих лошадей?
— Стрелял в ваших лошадей? Да вы спятили, что ли? Ни в кого я не стрелял, на кой ляд мне ваши лошади?
— А если не вы, то кто?
— Да я почём знаю!
Альберт оглянулся и увидел, что в боку одной из лошадей действительно торчит стрела — сразу он её и не заметил, смотрел на перерезанное горло. И стрела эта была совсем другой, не такой, что выглядывала из борта кареты у него перед носом. Та, что принадлежала меткой лучнице, была короче, светлее и с белым оперением. А тут тёмное древко, оперение рыжее…
— Миледи, я понятия не имею, кто это сделал, но это точно был не я, — крикнул он уже более миролюбиво, — может, уберёте арбалет, потому что, если вам не нужна помощь, то я поеду себе дальше.
В ответ повисла молчаливая пауза.
— М… мне нужна помощь, — наконец, раздался дрогнувший голос женщины, — я… кажется, вывихнула ногу.
— Всевидящий отец! И вы ещё в меня стреляли? — воскликнул в сердцах Альберт и снова выглянул из укрытия. — Но, знаете, сегодня вам просто четырежды повезло!
— Почему четырежды? — громко спросила она, продолжая держать его на прицеле.
— Во-первых, вы паршиво стреляете, — он развязал шейный платок и, свернув, приложил к ране, — во-вторых, вы остались живы после падения в такую пропасть, что само по себе чудо. В-третьих, я пришёл вас спасти, чего делать, по правде сказать, не собирался. Достаточно?
— А в-четвёртых?