Себастьян ушёл, а Иррис направилась в сад, выбрав одну из безлюдных аллей и решив побыть в одиночестве. Когда первый шок прошёл, она почувствовала какую-то безысходность и отчаянье.
Её пугала мысль о том, что теперь придётся каждый раз заглядывать под покрывало или плед, осторожно открывать комод или шкаф, и прислушиваться, не раздастся ли откуда-нибудь шипение очередной подброшенной змеи.
Она бы уехала, будь такая возможность. Она бы немедленно собрала вещи, села на лошадь и ускакала, куда глаза глядят. Но, увы, ей некуда бежать. Теперь это её дом, хотя назвать домом этот дворец, полный ядовитых существ, язык не поворачивался.
Она вспомнила утро, завтрак и поездку на Грозовую гору, прогулку с Себастьяном по Эддару — всё так хорошо начиналось! И страхи её почти ушли, и вот теперь…
И вот теперь она полностью опустошена и подавлена.
Она шла, опустив голову, трогая рукой верхушки стриженой изгороди из мирта, и направляясь к оранжерее, когда услышала шаги позади себя. Обернулась…
…и сердце сжалось, затаившись в предчувствии большой беды.
По дорожке шёл Альберт.
Она сразу узнала его размашистую походку — шёл он быстро, так, что полы его расстёгнутого камзола развевались позади, и одет был, как обычно, в чёрное. Придерживал баритту за рукоять, и видно было, что торопился. На какое-то мгновенье она решила, что он её не узнаёт, и шагнула в боковую аллею, надеясь спрятаться в оранжерее. Или, быть может, он пройдёт мимо, ведь, судя по шагам, он очень спешит, но в этот же миг раздалось громогласное:
— Добрый вечер, леди Иррис!
Она даже вздрогнула, остановилась, надеясь, что, быть может, всё ограничится простым приветствием, но Альберт уже свернул вслед за ней под тень старых акаций и, остановившись в двух шагах, снял шляпу и церемонно подмёл дорожку её пером.
— Добрый… вечер, — ответила Иррис тихо, сцепив пальцы в попытке успокоиться.
Это была их первая встреча после того злосчастного обеда и вторая после её спешного бегства с озера. И она была в совершенной растерянности, не зная, что сказать ему теперь, когда все тайны открылись, и в смущении от того, что под этими акациями они совершенно одни, и это беспокоило её, пожалуй, больше всего. Ей почему-то казалось, что когда он стоит вот так, слишком близко, от него словно исходят какие-то волны, смывающие её разум, как прибой разрушает песчаные замки на берегу, созданные детской рукой. Как будто она перестаёт быть собой, разумной и последовательной Иррис, как будто его присутствие будит в ней какие-то безумные желания и всё то, что тёти называли «бешеный нравом». И когда он поблизости, её тело ощущает странную дрожь внутри, и жар, и смятение, и совершенное глупое желание сорвать с места и убежать. Но в данный момент это был бы верх невоспитанности.
— Вечерняя прогулка? — спросил Альберт участливо. — Надеюсь, я не помешал?
— Нет, но я уже уходила.
— Ну так я тебя провожу, ты же не возражаешь?
Она возражала. Внутренне. Но в ответ лишь покачала головой. И ей следовало бы тут же направиться во дворец, но у неё словно ноги к земле приросли, и она так и осталась стоять, не зная, что делать и куда смотреть, лишь сорвала кружевной лист акации и принялась вертеть его в руках.
— Мгновенье неловкого молчания, — произнёс Альберт с полуулыбкой, — которое необходимо заполнить ничего не значащей светской болтовнёй и сделать вид, что между нами ничего не произошло. Так ты думаешь сейчас?
Она посмотрела на него и снова встретила тот самый взгляд, пристальный и внимательный, от которого душа уходила в пятки, и, вздохнув, ответила:
— Да. Я думаю именно так.
— Хм. Спасибо за честность, — усмехнулся Альберт, — тогда мы можем опустить все формальности и перейти к главному, Иррис. Иррис… Иррис… красивое имя. И оно идёт тебе гораздо больше, чем Рита.
— Спасибо.
— Зачем ты мне соврала? Насчёт имени? — спросил он уже без сарказма, впиваясь острым взглядом в её лицо, словно хотел уловить на нём малейшие изменения.
Она вдохнула поглубже и ответила: