А вечером позвонила Карли и рассказала, что водитель автобуса эджвудской средней школы снова под подозрением. Его звали Ллойд Беннет. Выяснилось, что его алиби на те ночи, когда произошли убийства, оказались не столь непогрешимы. Он уверял, что провел все четыре ночи с одной женщиной; а теперь она призналась полиции, что он лжет, она и понятия не имеет, где Беннет провел те ночи – точно не с ней.
По сведениям Карли, подозреваемый и его адвокат сейчас на допросе в полицейском участке, а следователи собирают документы на проведение обыска в машине и доме Беннета.
Несколько дней спустя Карли позвонила снова и огорошила: есть задание – написать о семьях жертв Бугимена. Материал пойдет на первую полосу. Она знала, что я с первого дня собираю газетные вырезки и веду собственные записи об убийствах – что-то вроде не очень связного дневника или бортжурнала, – и интересовалась, не хочу ли я написать такую статью с ней в соавторстве. С редактором она все уже утрясла.
Я ответил, что утро вечера мудренее: подумаю и скажу. Вечером обсудил эту идею с Карой, потом отправился на пробежку и снова задумался. С одной стороны, я видел в этом задании интересный вызов, да и опыт будет полезный. С другой стороны, возьмусь я за книгу или нет, у меня пока не было желания вести беседы со скорбящими членами семей погибших и их друзьями, бередить незажившие раны. Ложась спать тем вечером, я так и не принял решения, однако утром проснулся без тени сомнений. Я твердо знал: рассказать истории тех, кто остался в живых – мой долг. Позвонив Карли сразу после завтрака, я дал согласие.
Большую часть следующей недели мы провели в безмолвных комнатах, ставших прибежищем горя. Мы говорили с родственниками убитых девочек, со всеми, кроме мистера и миссис Уилкокс – в начале января они продали дом и переехали на восточное побережье – и мистера Галлахера, который вежливо отказался от предложения пообщаться.
Беседы эти проходили достаточно мрачно, иногда со слезами, но всегда на удивление вдохновляли. Люди, с которыми я разговаривал, оказались особенными и научили меня видеть мир иначе – научили своей огромной любовью и отвагой. Лучше у меня сказать не получится, да и понять это до конца очень трудно.
– По-моему, я стала другим человеком, – призналась мне Карли как-то вечером по дороге в редакцию.
Нам потребовалось три дня на доведение статьи до ума. Я ничего раньше не писал в соавторстве и ожидал споры и головную боль, но, как ни странно, обошлось. В пятницу, семнадцатого февраля, на два дня раньше срока, мы сдали пять тысяч слов – предельный лимит, который нам выделили.
Двадцать второго февраля статья вышла в «Иджис» под заголовком:
СЕМЬИ СКОРБЯТ И ВСПОМИНАЮТ
Позвонила заплаканная мама, похвалила за замечательную работу, и все три семьи прислали нам благодарность за человечное и заботливое посвящение. Отец заказал рамки и подарил нам с Карли по обрамленной передовице. Моя по сей день висит над столом как напоминание о мужестве оставшихся в живых членах семей.
Права на публикацию статьи принадлежат «Иджис», поэтому целиком я ее здесь опубликовать не могу, но наш редактор Карен Локвуд любезно разрешила перепечатать избранные отрывки из наших записей.
ОЛБРАЙТ: Как вы и ваша семья справляетесь с горем?
МИССИС КЭТРИН ГАЛЛАХЕР: Справляемся, как умеем: проживая минуту за минутой, час за часом, день за днем. Прошло уже восемь месяцев, но каждый день – как первый.
ЧИЗМАР: Легче не стало?
МИССИС КЭТРИН ГАЛЛАХЕР: И да и нет. Мы с мужем шесть месяцев ходим на консультации к психоаналитику, лечим раны. Помогает. У нас теперь больше средств и инструментов, чтобы справиться, пережить потерю Наташи. И мы научились помогать и поддерживать друг друга. Это очень важно. Боже, как было трудно поначалу! Не осталось ничего, кроме пустоты и злости.
ЧИЗМАР: Осталась ли злость теперь?
МИССИС КЭТРИН ГАЛЛАХЕР: День на день не приходится. Иногда четыре, пять дней подряд бодришься и держишься за счастливые воспоминания, а потом вдруг – бац! – ни с того ни с сего взрываешься. Да вот пару недель назад загружала я тарелки со стола в посудомойку и вспомнила, как Нат однажды пересыпала порошка и залила всю кухню пеной. Сначала рассмеялась, а потом разрыдалась. Я и понять не успела, что делаю, как схватила две тарелки и хрясь их об стену! Муж прибежал, перепугался…
ОЛБРАЙТ: А как ваш сын переносит потерю сестры?
ЧИЗМАР: Джош не любит об этом говорить. Хотя к доктору он с нами не пошел, знаю: ему так же больно, как и нам. Мы получили от него самый дорогой рождественский подарок – фотоальбом с фото Наташи, от рождения до самой смерти… до убийства.
ОЛБРАЙТ: Что было труднее всего перенести, потеряв дочь?
МИСТЕР РОБИНСОН: Все. Не слышать больше ее голоса. Ее смеха. Осознавать, что ее убили в двухстах метрах от дома, а ты не мог ее спасти…