А ведь Жерардина Элуа тоже его тетка! Жиль знал теперь ее историю от всеведущего Ренке, разумеется.
Она собиралась замуж за служащего «Лионского кредита», но тот скончался от туберкулеза через несколько месяцев после помолвки. Позднее она вышла замуж за Дезире Элуа, человека старше ее на пятнадцать лет.
— Он был оригинал, — рассказывал Ренке. В его устах это означало «полупомешанный».
— У него была одна страсть — старинные часы. Ему присылали их отовсюду — антиквары знали его манию. Он убивал на разборку и ремонт дни, вечера, ночи. Тем временем приказчики обворовывали его, и торговый дом Элуа, некогда одна из самых процветающих ла-рошельских фирм, мало-помалу пришел в такой упадок, что после смерти Дезире положение оказалось отчаянным…
Жиль был совершенно незнаком с этим периодом в жизни тетки. В то время Жерардина пребывала на втором этаже, над магазином, занимаясь исключительно тремя своими детьми. Летом она уезжала с ними на берег океана, в Фура, где у нее была дача.
И вот ей пришлось спуститься в конторку, напрячь все силы, научиться торговаться с моряками и коммерсантами. Она стала носить черные шелковые платья, придававшие ей столь неприступный вид. Она боролась с судьбой, занимала деньги направо и налево, добивалась все новых отсрочек и наконец обратилась к Октаву Мовуазену.
Мать, отчаянно сражающаяся за свой выводок, — вот кто она прежде всего. И какое для нее имеет значение, что Боб вырос хулиганом, что из старшей дочери Луизы получилась сущая квашня, а ее сестра, романтическая сумасбродка, бросилась на шею женатому человеку?
В круге повседневных забот Октава Мовуазена Жерардина означала только краткую остановку в пять часов пополудни, несколько сот тысяч франков, нуждавшихся в его присмотре, чашку чаю и тартинку с апельсиновым повидлом…
Медленные шаги на лестнице. Через каждые три-четыре ступеньки человек останавливался и шумно отдувался. Когда он вошел в приемную, Жиль узнал сенатора Пену-Рато, для которого лестницы давно стали форменной пыткой. Как обычно, в руках он держал зонтик. Полицейские, словно по команде, отскочили от окна и поклонились, сенатор удивленно посмотрел на Мовуазена, потоптался на месте, но, так и не заговорив с Жилем, без стука вошел в кабинет следователя.
Жиль не шелохнулся, хотя тревога его стала до боли щемящей. Зачем явился Пену-Рато? Сенатор пробыл у следователя минут десять. Они, несомненно, о чем-то вполголоса говорили друг с другом — недаром их силуэты вырисовались на матовом стекле, как китайские тени.
Провожая сенатора, следователь с нескрываемым любопытством метнул взгляд на Мовуазена. Бывший министр зашелся в кашле, сплюнул мокроту в платок, с интересом поднес его к глазам и медленными старческими шагами удалился.
Еще полчаса, три четверти часа. Наконец звонок зазвенел снова, и комиссар ринулся в кабинет, улыбаясь при мысли о теперь уже близком обеде.
Жилю захотелось спрятаться, но он не двинулся с места и остался на своей скамье в надежде, что его не заметят
Колетта со скомканным платочком в правой руке вышла первой и усталым жестом приподняла чемоданчик, который, не без притязаний на галантность, был тут же выхвачен у нее из рук комиссаром.
— Позвольте…
Затем глаза ее расширились — Колетта увидела Жиля. Она чуть заметно отшатнулась, словно собираясь вернуться обратно.
— Сюда, мадам…
Колетта молча прошла мимо Жиля, и он пожалел, что не взглянул на нее, не сказал ей ни одного ободряющего слова.
Доктор Соваже направился вслед за инспектором к главной лестнице.
— Входите, месье.
Эти слова произнес следователь с густой рыжей шевелюрой, появившись на пороге кабинета. В кабинете, кроме него, находился письмоводитель, не замеченный Жилем в первый раз. Он перебирал документы, лежавшие на маленьком столике.
Следователь сел.
— Что вам угодно, месье Мовуазен?.. Но прежде всего позвольте заметить, что ваш визит крайне неуместен, противоречит всем правилам, и мне не следовало бы вас принимать.
Довольный своей фразой, он посмотрел на молодого человека снизу вверх, но сесть не предложил, и так как Жиль не находил нужных слов, следователь, вытащив из жилетного кармана золотые часы, нетерпеливо добавил:
— Слушаю вас.
— Я хотел бы узнать, месье, арестована ли моя тетка, а если нет, то намерены ли ее арестовать.
Глазки у следователя были недобрые, колючие, вся его особа дышала таким самодовольством, что Мовуазен с трудом сохранял самообладание.
— Очень сожалею, но я не вправе ответить.
— Значит, моя тетка на свободе?
— Если вам угодно знать, будет ли она обедать с вами нынче вечером, то думаю, что нет. В остальном же…
Следователь сделал неопределенный жест и перевел глаза на свою руку, украшенную перстнем с печаткой, созерцание которого явно доставляло ему удовольствие. Сейчас он встанет, выпроводит посетителя за дверь…
— Я знаю, месье, что моя тетка не виновна в отравлении мужа.
Следователь поднялся.
— Еще раз повторяю, месье Мовуазен: я очень сожалею… Я готов даже забыть о вашем приходе и…