Я вода (вода, вода), пришел ответ.
Я вокруг тебя (тебя, тебя).
Я внутри тебя (тебя, тебя).
Ты не можешь потерять меня (меня, меня, меня).
Капли стекали за шиворот, по позвоночнику, их приходилось смаргивать.
— У тебя опять дождь, — сказал он одними губами.
— Я и есть дождь. Так же, как ты — ветер. Это не отменяет всего остального.
«Пока не отменяет. Пока».
Она была совсем легкая. Совсем хрупкая. Как все, лежащее в четырех измерениях.
Прошло семнадцать дней, прежде чем пришло долгожданное сообщение. Мирддин перечитал его два раза и принялся искать ботинки.
— Мне нужно в Каэр-Динен, — сказал он.
Нимуэ обернулась. Она стояла посреди запутанного переплетения голографических нитей, мембран и сфер, то замирая, то двигаясь с ними в одном сложном слитном ритме. Собственно, это была «Сибилла», программа, собирающая информацию по определенной сфере через своего пользователя. Дану, привязанные к каким-то природным объектам, обычно перерабатывали эту информацию подсознательно, программа же вытаскивала данные наружу и переводила их в статистику, которой могли пользоваться и посторонние. Она же собирала данные о здоровье — с определенного момента взаимовлияние начинало идти в обе стороны, сбой в экологии мог плохо сказаться на самочувствии — и наоборот. Со стороны работа с «Сибиллой» выглядела больше как танец или медитация; смотреть на это можно было долго.
— Я с тобой, — сказала Нимуэ, выключая программу.
— Ты уверена? Мне казалось, что умирающих людей с тебя в прошлый раз хватило.
— Уверена. Во-первых, я хочу посмотреть, как с этим разбираются профессионалы и понять, что я делала не так. А, во-вторых, мне интересно.
Сюрпризы начались немедленно по прибытию — в нужной палате, рядом с обещанной капсулой их ожидала женщина в зеленом платье и рыжими косами, уложенными вокруг головы.
— Помона, — Нимуэ поджала губы.
— Нимуэ, — женщина приветствовала ее кивком.
— Что ты вообще тут делаешь?
Помона слегка поморщилась:
— Вран был так добр, что подыскал мне место. Кроме того, тут прекрасные биолаборатории... и стражи на каждом углу. Полагаю, что последний фактор был решающим.
— Полагаю, что так.
— Все это хорошо, — вклинился Мирддин, — но я по прибытии общался с Эурон. Причем тут ты?
Помона усмехнулась:
Ну конечно, Каэр-Динен кишит специалистами по человеческим самоубийцам, и все они так и рвутся заниматься такой интересной темой.
— Он себя не убивал, — сказал Мирддин. — Его немного придушили, и потом его еще пришибло складывающимся локусом.
— Это не так важно. Важно, что он не хочет жить.
Мирддин задумчиво посмотрел на возвышающуюся посреди палаты капсулу. За прозрачным пластиком покоился Гвальхмаи, очень похожий на статую самого себя, строгую и бесстрастную. Мирддин мимолетно подумал, что паренек приблизился к своему идеалу настолько близко, насколько возможно: сама безупречность, эталонный выставочно-музейный экземпляр. Причем даже в витрине.
Помона щелкнула пальцами, над капсулой в воздухе всплыла разноцветная схема.
Принципиальная разница между нами и людьми заключается в том, что их тела — не производная от их личности, а во многом наоборот. Органика, с которой они рождаются, определяет характер как минимум наполовину, и именно тело выступает у людей интерфейсом, через который они взаимодействуют с реальностью. Они не взаимодействуют с миром напрямую. Каждый человек создает модель мира внутри себя на основе сигналов, регистрируемых извне телом. Это дает двоякий эффект — с одной стороны, человек гораздо меньше связан своими решениями, их эффект может быть отсрочен, слова и клятвы человека не имеют над человеком силы физического закона, и так далее. За счет этого человек может существовать в условиях гораздо большего искажения, нежели мы: в тело встроен ряд автоматических систем защиты. С другой стороны, именно за счет этих систем человек питает иллюзии на счет себя и окружающих.
Когда человек расстается с телом, дух его начинает воздействовать с миром напрямую. Все фрагменты в модели мира, которые не соответствуют реальности, выгорают. Это чрезвычайно травматический процесс, если верить человеческому фольклору.
— Геенна огненная, — сказал Мирддин.
Помона покосилась на него:
— Именно. И вот тут у меня для тебя плохие новости, — она указала на золотистую голограмму над капсулой, повторяющую силуэт лежащего. — Дух тебе каким-то образом удалось вытащить из Аннуина, что очень странно, — Помона повела рукой. Под золотистой голограммой появилась красная. — Тело мы восстановили, это было, в принципе, несложно. А вот с душой проблемы.
Помона повела ладонью, на пересечении золотого и красного слоя возник оранжевый. Помона развернула проекцию. Картинка выглядела удручающе. Мирддин подумал, что как-то так, наверное, выглядел бы ракетный двигатель, если бы кого-то угораздило сделать половину деталей из папье-маше, а потом зачем-то его запустить.