— Подожди, Лен!.. — Я уже немного устал от этой истории и к тому же не совсем понимаю, какое она имеет отношение ко мне и к той замечательной фирме, которую я имею честь представлять. Да и, откровенно говоря, хотелось бы с Ленкой поговорить о чем-либо другом. — Я, разумеется, твоей подруге сочувствую, но что вы от меня-то хотите?
— Я не знаю, Павел. Понимаешь, тут ведь явно все незаконно. Не может быть у Вериной мамы мужа — так вот, невесть откуда… Не могла она Вере об этом не сказать. И теперь он живет в этой комнате, хотя на нее никаких прав не имеет, а Вера, которая там с рождения жила, теперь на улице оказалась. Она сейчас пока у меня остановилась, благо семья на даче, только…
— Постой! — Я слегка сжимаю Ленкин локоть. — Я еще раз говорю — я все понимаю и твоей Вере сочувствую. Но поймите же вы, наконец…
Я неспроста употребил множественное число, поскольку ко мне вот так же много раз обращались друзья, знакомые, друзья знакомых и знакомые друзей. У всех свои проблемы, но суть одна — обидели, и единственный, кто может помочь, — это ваш покорный слуга. Эх, да если бы я мог всем помочь…
— …поймите вы наконец, что я — не суд, не ЖЭК и не ЗАГС. Наша задача — преступления раскрывать. А где здесь преступление?
— А что ж, по-твоему, чужую комнату отнимать — это не преступление?
— Хорошо… — вздыхаю я, поскольку женщине, которая к тому же еще и «на эмоциях», растолковывать особенности функционирования нашей бесподобной правоохранительной системы — это то же, что разъяснять нильскому крокодилу правила узбекской грамматики. — Тогда давай так: соседка что — соврала, что Гена — Вериной мамы законный муж?
— Ну, я не знаю… — уже не так уверенно произнесла Ленка. — Но согласись, что это, по меньшей мере, странно, когда…
— Это далеко не самое странное в этой жизни! — наставительно замечаю я, не давая моей собеседнице вновь завести сказку про белого бычка. — Леночка, ты пойми, что я могу верить только фактам. Поэтому давай предположим, что это действительно так — в смысле, Гена действительно… хмм… Верин отчим… Я говорю — предположим! — повышаю я голос, видя, что Ленка опять порывается вступить в дискуссию. — Если это так, то его пребывание в этой комнате никак не назовешь незаконным. К тому же — ты не допускаешь мысли, что Верина мать могла его прописать, а? А если комната приватизирована — то и вообще завещать?
— Ты у меня спрашиваешь, как будто я у него паспорт смотрела… — Ленка и сама уже устала от этого разговора.
— Леночка, милая, так а я-то тем более не знаю, как там и что. Комната приватизирована?
— Павел, ну откуда же я знаю? Ты такие вопросы задаешь, что…
— Я задаю вопросы, которые в данном случае крайне важны. Иначе я просто не представляю, как в этой ситуации твоей подруге можно чем-то помочь.
— Никто не может помочь, даже ты… — тяжело вздыхает Ленка. И ведь понимает, бестия, что бьет ниже пояса!
— Да я же не отказываюсь[7]
. Только чтобы действительно помочь, надо знать ситуацию досконально. Ты пойми, что в нашей замечательной стране на каждый параграф правил и законов — по два тома дополнений, исключений и разъяснений. Каждая закорючка роль играет. А если того не знать, этого не знать — то и браться за дело не стоит… Твоя подруга еще здесь? — спрашиваю я после короткой паузы.— Конечно.
— Пусть завтра ко мне подъезжает — лучше после обеда. Местный телефон у меня — 345, запоминается легко: три-четыре-пять. Там внутри — в холле перед проходной — на столе аппарат стоит. Пусть Вера меня наберет, и мы с ней переговорим.