Вообще во многих письмах Моцарта предметы, связанные, как говорят учёные, с телесным низом, встречаются довольно часто. «Любовь моя, засунь свою ж… себе в рот». Вот так! С сильными мира сего Моцарт тоже особо не церемонился: княгиня Толстожопель, графиня Обоссунья – это о тех, с кем ему сплошь и рядом приходилось встречаться в высшем свете.
А себя он тем более не щадил. Самое страшное признание сделано в письме за несколько лет до смерти: «Вот уже 22 года я сру из одной дырки, а она всё не изнашивается». Дотошные математики исхитрились подсчитать, что этот процесс протекал со скоростью 2 тысячи нотных знаков в день – кто ж такое выдержит?
Но есть и совсем другие письма. Те письма, которые он писал отцу, Констанции, друзьям. Там столько тепла, добра, любви… (Интересно, кстати, что слово «папа» одно из очень немногих, которые вместе с Честью и Музыкой Моцарт писал с большой буквы. Господа Бога, супругу и те города, которые лежали на его пути, он такой чести не удостаивал.) Ну нет у меня денег! Как там, у Беранже: «Есть деньги – прокутит, Нет денег— обойдётся…» Не страшно. Пойду к лавочнику, одолжусь у него парой булок и буду сочинять дальше.
Композиторы той эпохи были людьми в высшей степени зависимыми. Они зависели и от всемогущего архиепископа Зальцбургского, и от венских духовных владык, которые заказывали им музыку, и конечно, от оперных театров. И все старались изо всех сил втолковать композиторам, что им писать и как им писать. А Моцарт зависеть ни от кого упрямо не хотел, и этого тоже ему простить не могли.
Например, «Свадьба Фигаро» в Вене успеха не имела, и недоброжелатели торжествовали. Зато имела просто сумасшедший успех в Праге, и про Моцарта с новыми силами начали сочинять всевозможные пакости. Это к вопросу о том, какими людьми он был окружён… Конечно, и у Моцарта, и у Пушкина, и у Чайковского, этих поцелованных Богом в макушку людей, были чисто человеческие слабости. Куда же без них? Иначе они были бы просто ангелами и улетели бы от нас. Именно об этом, кстати, мечтал пушкинский Сальери:
Моцарт умер за восемь лет до рождения «солнца русской поэзии», но, думаю, он целиком и полностью согласился бы с теми словами, которые Пушкин однажды адресовал князю Вяземскому: «Толпа… в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении.
Кто постигнет тайны и извивы судеб гениев? Очень хочется – хотя и не любит матушка-История сослагательного наклонения! – немного пофантазировать на эту тему. Летом 1791 года – последнего года жизни Моцарта – российский посол в Вене и до мозга костей европеец Андрей Кириллович Разумовский написал письмо «великолепному князю Тавриды» Григорию Александровичу Потёмкину. Внук свинопаса и сын последнего гетмана Украины Разумовский был заметной персоной и в мире музыки – вспомните бетховенские квартеты Разумовского! И в том, что касалось музыки, к его мнению обычно прислушивались.
Так вот, Разумовский, уже отчасти знакомый с музыкой «Волшебной флейты», написал Потёмкину о страшно бедствовавшем музыканте по имени Вольфганг-Амадей Моцарт. Потёмкин в то время был полон поистине наполеоновских планов – не путать с потёмкинскими деревнями! – развития основанного им города Екатеринослава. В его будущем университете, в числе прочего, предполагалось на самом высоком уровне преподавать и музыку.
Разумовский предлагал пригласить Моцарта на должность придворного капельмейстера с подобающей его гению оплатой, а также выделить ему на новороссийских чернозёмных землях большое имение… Глядишь, и укоренился бы вечный бродяга с семейством на волшебной землице, здоровье бы поправил, а там и встреча с Пушкиным совсем не исключалась бы…
Увы, «поздно встал», по определению Тютчева, опоздал граф Андрей Кириллович. Неизвестно даже, прочёл ли это его письмо Потёмкин. Более того, мы не знаем, получил ли он его. 5 октября 1791 года на расстеленной посреди молдавской степи конской попоне умер Потёмкин, а ровно через два месяца за ним последовал и Моцарт…
«Как некий херувим…»
Спросите себя: у вас остаётся «послевкусие», постощущение после музыки Моцарта? Если вы испытываете радость, душевный подъём, если вам хочется жить, хочется летать, то музыка, которую вы слушали, сотворена гением, светлым гением. У меня такое «послевкусие» остаётся от музыки Моцарта. Я просто летаю! И не летаю ни от Верди, ни тем более от Вагнера, ни даже от Петра Ильича. Там – другое…