Утром светлая Дара, что пришла не по звонку, с некоторым удивлением воззрилась на две головы, уткнутые в разные концы подголовника. Франка пробудилась. Лео, завидев пришелицу, выпутался из своей части одеяла. Спал он одетый и вооруженный: сабля у кушака, кинжал на шее и пистоль за пазухой.
— Дари, милочка, вот полюбуйся. Кто из наших мужчин таких же устрашающих размеров, как он?
— Сами знаете, что Зенд.
— Вот пусть уступит ему свою одежду и своего верхового слона, а сам посидит дня два на подворье, еще позже погостит у здешних приятелей и без огласки вернется в Гэдойн сушей. Все прочие отплывают на «Эгле» завтра, а не через неделю. Сообщи капитану Френсису, а он спешно соберет команду с квартир. Самое главное! Зови прямо сюда Лину с ее шкатулкой. Пусть изобразит поверх этой физиономии Зендову. Поняла? Бегом!
Девушка выскочила в дверь.
— Так. Два часа малеваться, потом будете сколько-то привыкать к Зендову лицу, Зендовой повадке и Зендовой лошади. А потом только и дела будет, что проехать через город до порта аллюром три креста. Риск, понятное дело. Но все мы, включая Зенда, рискуем не жизнью. А вот вы, союзничек… Ну как, отправитесь с нами на поиски новых авантюр?
— Э, была не была! Все равно очертил я свою буйную голову! Отправлюсь.
Рассказ Френсиса
«Как говорят, дурная примета иметь на борту женщину или священника. Что до женского пола, я к нему притерпелся, на моем корабле их вровень с мужчинами. Когда они стали прибывать на «Эгле» то поодиночке, то попарно, то вместе с кавалером, я и глазом не повел в их сторону. Но когда напоследок по сходням на палубу поднялся смешанный отряд амазонок и «амазонов», имеющий в арьергарде католического патера, переодетого, накрашенного, как девка, да еще едущего стремя в стремя с моей госпожой, — я почти потерял самообладание. Разумеется, его священство, такое несомненное для моего опытного глаза, было почти погребено под толстым пластом солдафонских ухваток. Он был широкоплеч, в его густом баритоне звучала этакая командирская или разбойничья хрипотца, а ладони казались пошире, чем у гребцов, к коим он в конце концов и подобрался, презрев ину Франку. В самый ему раз: будет лопатить соленую воду своими природными орудиями получше, чем вырезанными из клена!
Мы выбрались из глубокой дивэйнской бухты и пошли под парусами при легком попутном ветре. Хотя официально мы держали курс на Гэдойн, Эгле шла мимо пустынного берега, изрезанного шхерами, того самого, где, по преданию, впервые высадился на берег мой предок, а потом — первая пуританская флотилия. Скалы здесь необычайно красивы, а утренняя дымка и робкая весенняя зелень придают им особое хрупкое очарование. По-моему, это вполне оправдывает нашу любознательность и некоторую нескромность.
Море было гладким, как стекло, дыхание его — ровным, как у ребенка. Наперерез нам спешили в открытое пространство малые рыбацкие суденышки с косым парусом: им приходилось исхитряться, чтобы уловить еле заметный ветер. Люди, сидевшие на корме, приподнимались и кричали нам что-то: фортуна или фуртуна? Мой шкипер Ибраим, который стоял рядом с рулевым, то глядя вперед по курсу, то всматриваясь в берег, от которого мы постепенно удалялись, вдруг перенял у него штурвал и резко переложил судно на иной галс. Команда забегала по вантам, как в лихорадке, спеша поставить паруса по ветру, и «Эгле» устремилась в открытое море.
Я возмутился, почему он командует, не спросясь меня.
— Кэп Роу, — ответил он флегматично, — вы сколько живете в Динане? Лет пять от силы? А такое бывает не чаще, чем раз в десять. В море трясется дно, огнедышащие горы выпускают лаву, и оттуда на берег находит большая волна. Люди заранее угадывают, когда это случится, по птицам, по цвету водорослей, — и уходят вглубь суши или вглубь моря, как придется.
Пока он разъяснял мне сию пропись, дамы спустились в трюм, к лошадям, а все кавалеры собрались на гребной палубе и уселись на длинные весла — вдвое плотней, чем обычно.
— Эй, надо держать круто к ветру и наперерез волне, будь хоть сам дьявол из ада! — крикнул вниз Ибраим сквозь гудящий, как басовая струна, воздух. — Ина, а вы чего не пошли в трюм?
Я оглянулся. Франка деловито прицепляла себя к грот-мачте куском каната с карабином на конце: точно Одиссей.
— Тезка, вы тоже возьмите такой, если хотите остаться снаружи. Зрелище ожидается недурное, ей-богу! А когда начнем тонуть или мачта переломится, расстегнетесь и прыгнете за борт.
Рулевой и шкипер торопливо подсоединялись к штурвалу, подсобили и мне. Всё — молча и с каким-то деловитым унынием.