Имелся у нас в Рущуке верный человек, который поставлял сведения о том, где какие войска расположены, кто из военачальников что задумал. Словом, весьма полезный человек был. И вот понадобилось командованию ему кое-что передать. А как это сделать – неясно. Вот я и вызвался. У дяди моего, бригадира, в имении конюх служил – турок Гасан, привезенный им еще из-под Измаила. В наших краях он обжился, семью завел, так что домой не стремился. От него я немного по-турецки говорить, но более – понимать научился. Да и сам я в ту пору был почти что осман: чернявый, усы, хоть за уши закручивай, только что носом не вышел, но это уж – не всякому везет.
Переоделся я, стало быть, янычаром, пробрался во вражий лагерь, отыскал нужного человека, все ему передал. Обратно возвращаться – тут-то незадача и случилась. Обложили наши турок, обошли, ночью ударили так, что пух и перья полетели. А остатки султанской армии заперлись в Рущуке и приготовились дорого продать свою жизнь. С рассвета у них торги: обмен ядрами и любезностями. А мне-то что делать? Отыскал я на берегу Дуная одну милую смуглянку. Она мне и говорит: «Могу тебя спрятать в надежном месте. Но провести-то я тебя проведу, где спрятаться, укажу, а дальше сам крутись – твоя удача да божья воля. Не обессудь, если что не так!»
Ничего не попишешь, выбора нет. Сделал все, как было сказано: переоделся в турецкое женское платье, а оно такое, что лишь глаза видны. Поставил на плечо корзину со всякими фруктами и пошел за спасительницей, куда она повела. Знать бы куда, может, иное место поискал бы. Но смуглянка о том не рассказывала, а я счел неуместным спрашивать, иначе получается, вроде как не доверяю ей. Так вот, пришли мы на место, она мне под шумок указала на какую-то маленькую комнатку и прошептала: «Сиди там как можно тише. Лепешки, воду и фрукты буду тебе носить. Главное, смотри, чтоб евнухи на тебя внимания не обратили». При слове «евнухи» я, брат, напрягся. И было от чего. Оказалось, привела меня плутовка в усадьбу самого Ахмет-паши, а в этой самой части дома располагался его гарем. Положа руку на сердце, честно скажу, никаких претензий у Ахмет-паши ко мне за те четыре дня, что я в его гареме провел, быть не могло. Единственное: повидал я его жен без паранджи. Но, слава богу, в одеждах. У пушечного ядра фигура лучше, нежели у этих красавиц. А уж лица… Да поставь Ахмет-паша своих жен в крепостных воротах, их бы только безлунной ночью штурмовать решились, и то не сразу. Хозяин в своем «цветнике» появлялся редко, тут его понять можно, я бы и сам там не больно усердствовал. Тем паче – днем обстрелы, вечером переговоры.
Но судьба, как известно, барышня с причудами и тут раскапризничалась не на шутку. Аккурат на четвертый день перед закатом является Ахмет-паша с парой евнухов и начинает обходить жен и наложниц, выбирая, какую бы из своих прелестниц осчастливить процентами по супружескому долгу. Я сразу на колени бухнулся, глаза в стену, киваю, будто молюсь. А визирь в комнату заглянул, оценил, должно быть, что фигура у меня получше, чем у прочих, и, ни тебе «здрасьте», ткнул: «Эта». Евнухи ко мне бросились, я на ноги вскочил, одному лбом физиономию расквасил, другому пятерней нос на бок свернул. Раз уж до такого дело дошло, самое время повеселиться напоследок.
В общем, машу я себе кулаками и вдруг прямо перед собою вижу Ахмет-пашу с занесенным ятаганом. Вот тут-то и пришла мне пора о последнем слове подумать, вернее, уже и не подумать, а сразу выпалить, чтоб не в бровь, а в глаз.
– И что же вы сказали, господин полковник?
– Я ему крикнул: «Эфенди, то, что у меня черные усы, еще не означает, что я ваша жена!» От такого заявления визирь аж на месте замер. А я, не будь дураком, у него под рукой проскочил, на крышу забрался, через ограду перемахнул и… в Дунай. Под выстрелами переплыл, тем и спасся. Такая, брат, история.
А вот, скажем, будь я подданный османского султана, да случилось бы дело в Константинополе, ну то есть в Стамбуле, то, быть может, мне была бы дана возможность буйну голову сохранить.
– Как же?
– С помощью быстрых ног.
– Вы бы сбежали?