В ноябре девяносто первого Кловис заболел воспалением легких и, оказавшись на грани жизни и смерти, решил внести кое-какие изменения в свое завещание. Часть денег он оставил местной церкви, остальное должны были получить конфедератки. Выбрал себе участок на кладбище, распорядился насчет похорон. Я подсказал ему идею завещания не на случай смерти, а на момент ухода из жизни — с тем, чтобы он не был обречен существовать как растение, с помощью капельницы и мудреных приборов. Идея пришлась старику по вкусу, и он пожелал, чтобы именно я отключил эти дурацкие машины, после консультации с врачами, конечно. Приют ему надоел, надоело и бесконечное одиночество. Он устал от жизни, говорил, что сердцем уже с Господом и готов отправиться в последний путь.
Рецидив пневмонии случился в январе девяносто второго. Я настоял, чтобы старика перевезли в Билокси, в больницу, — там мне было проще навещать его. Я ходил к нему каждый день, другие посетители у Кловиса не появлялись.
Не приходили ни родственники, ни священник. Только я.
Старик медленно угасал, смерть не хотела забирать его к себе. Он впал в кому. Доктора подключили искусственное легкое, а примерно неделей позже сообщили, что его мозг уже мертв. Я вместе с тремя врачами еще раз прочел его завещание, и мы отключили аппарат.
— Когда это произошло? — спросил Сэнди.
— Шестого февраля девяносто второго года.
Сэнди шумно выдохнул, крепко смежил веки и медленно покачал головой.
— Службы в церкви не было: Кловис знал, что на нее все равно никто не придет. Мы похоронили его на кладбище в Уиггинсе. Я присутствовал на похоронах, нес гроб. У могилы плакали три старушки из церкви, из тех, что плачут на каждых похоронах. Был и священник, притащивший с собой еще троих мужчин — помочь мне нести гроб. Всего набралось двенадцать человек. После краткой молитвы тело Кловиса опустили в землю.
— Гроб, наверное, был совсем легким?
— Да.
— Где же находился сам Кловис?
— Душа его вознеслась на небо.
— А тело?
— В моей охотничьей хижине, в морозильнике.
— Да ты просто рехнулся!
— Я никого не убивал, Сэнди. Старина Кловис уже распевал с ангелами, когда его кости горели в огне. Мне показалось, что он не будет против.
— У тебя на все есть объяснение, так, Патрик?
Лэниган молча сидел на кровати. Его ноги не доставали до пола.
Сэнди прошелся по палате, прислонился плечом к стене. Весть о том, что его друг никого не убивал, почти не принесла облегчения. Мысль о сожженном трупе внушала едва ли не такой же ужас.
— Я хотел бы дослушать до конца. Похоже, ты рассчитал абсолютно все.
— У меня было время обдумать свой план.
— Продолжай.
— Здесь, в Миссисипи, есть закон, карающий осквернителей могил, но ко мне он не применим. Я же не крал Кловиса из могилы — я забрал его тело из гроба. Есть и другой закон — для тех, кто глумится над трупами. Это единственное, что может повесить на меня Пэрриш. Безусловно, мне грозит год в тюрьме. Если в распоряжении обвинения не будет ничего другого, то Пэрриш приложит максимум усилий, чтобы упрятать меня за решетку на год.
— Он не имеет права оставить тебя безнаказанным.
— Не имеет. Загвоздка в том, что, пока я не расскажу о Кловисе, он ничего о нем не будет знать, а для того, чтобы он снял с меня обвинение в убийстве, я вынужден это сделать. Рассказать ему — это одно дело, а дать показания в суде — совсем другое. Он не сможет заставить меня дать показания в суде. Естественно, Пэрриш вынужден допрашивать, так просто он меня не отпустит. Пусть допрашивает. Представить мне обвинение он будет не в состоянии, поскольку я являюсь единственным свидетелем, а доказать, что сгоревшее тело было трупом Кловиса, невозможно.
— Как ни крути, Пэрриш остается ни с чем.
— Совершенно верно. Федеральные власти обвинения сняли, а когда мы взорвем еще и эту бомбу, Пэрриш места себе не найдет, пока не прищемит меня хоть чем-то — ведь я уйду налегке.
— И какой у тебя план?
— Очень простой. Не будем давить на Пэрриша, дадим ему возможность сохранить лицо. Ты отправишься к внукам Кловиса, расскажешь им правду и предложишь денег. Само собой, у них появится желание привлечь меня к суду, и ты подтвердишь, что они имеют на это право. Все равно ничего толкового у них не выйдет: большую часть жизни о старике они не вспоминали. Но будем исходить из того, что в суд они все же обратятся. Отнимем у них эту возможность. Договоримся с ними, и в обмен на деньги они согласятся нажать на Пэрриша, чтобы тот не лез со своими обвинениями.
— Ты — хитроумный мерзавец.
— Благодарю. По-твоему, это сработает?
— Пэрриш имеет право привлечь тебя к суду вне зависимости от желания родственников жертвы.
— Но он не станет этого делать, поскольку не имеет возможности сформулировать обвинение. Худший из возможных вариантов — он приведет меня в суд и проиграет дело. Куда разумнее отойти на задний план сейчас, воспользовавшись желанием родственников, и избежать опасности проиграть громкое дело.
— Вот о чем ты размышлял последние четыре года?
— Мне приходило в голову и это тоже.
В глубокой задумчивости Сэнди принялся расхаживать у спинки кровати.