«. . . . . . . . . . . там,в их еще ничем не омрачаемом начале,когда курсивная сияла позолотаи жизнь заучивалась наизусть!. . . . . . . . . . .когда раскиданный в сверкающих границахкак быдля дальнозоркого полета(а то вдруг вспыхивавший тут же, на ресницах)весь мир,принадлежавший только им — ему и ей(и, чем неуловимей, тем — верней!..)казалось, весь был схвачен, словно сеткой,ажурной симпатической разметкойи стягиваться мог по мановеньюк дрожащему сладчайшему мгновенью…как это было шелковисто-просто!как предвкушалось, как беспечно зналось,что будет все… и снова получаться,как засыпалось!..как было просыпаться… —о, тихий Вседержитель наших дней!ответь, скажи, открой и мне, и ей,где это все теперь, где все хранится,где этот наш последний разговорв таком далеком марте, нет… апреле?..ведь, был же, был же он на самом деле,и комнатка, и вымытые окна в кипевший светом двор…где, где, прикосновенные, моиобличья подлинности жизни — где они?с их драгоценным, с их мгновенным стажем?«…я полагаю все хранится там же,где продолжают, скажем,жить движенья…»«так что, — я возражал, — все где-то длится вечно?лепной вселенский зал —кунсткамера — витрины — формалин…?»«не надо человеческих картин…выходит и бессмысленно, и желчно —»«но, если только — человек… так, значит,только — пораженье?..»«ты сказал…но впрочем между „быть“ и „длиться“есть щель, сквозняк… попробуй… —»