Читаем Песенка для Нерона полностью

— Чего еще было ожидать от такого мстительного ублюдка, как ты. И вся эта хрень насчет "давай позабудем о прошлом, начнем с чистого листа"... — Тут слова оставили ее, что, пожалуй, было к лучшему. Я протиснулся мимо нее и снял шляпу с крюка.

— После того, как ты закончишь с этим, — сказал я, — как насчет соорудить нам какой-нибудь завтрак?

Я вышел, прежде чем она закончила отвечать. Некоторые из слов, которые она употребила, я вообще впервые слышал, но общий смысл, кажется, уловил.

Весь день мы с сирийцами занимались террасированием. Они испытывали любопытство по поводу прибавления в хозяйстве, но были слишком вежливы, чтобы выразить его открыто. Я сказал, что завел матери служанку, будучи в городе по делам, и больше тему не развивал. В полдень я сказал, что подумываю сходить домой и что-нибудь съесть, поскольку не позавтракал. Сирийцы переглянулись, но ничего не сказали.

Ну, естественно, я все утро умирал от любопытства, удалось ли маме с Бландинией поладить между собой. Открывая дверь, я ожидал увидеть разгромленную мебель, битую посуду, может быть, лужи крови. Ничуть не бывало. Они сидели за столом — мама в своем кресле, Бландиния на маленькой табуретке, о существовании которой я даже не подозревал — на котором стоял кувшин и две чащи. Помимо этого, в комнате царили порядок и чистота, мамины волосы были расчесаны, а сама она надела чистую одежду. Она была зла, как крыса, конечно, но не сильнее обычного; и она улыбалась. Я даже не подозревал, что она знает, как это делается.

— А потом, — говорила Бландиния, — я перевернула его и засунул ему в ухо веточку петрушки — и тут появилась стража.

Мама расхохоталась, пустив носом вино. Никто из них, кажется, не обратив внимания на мое появление.

— Привет, — сказал я.

Мама бросила на меня взгляд, поняла, кто пришел, и сморщилась.

— Чего тебе надо? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Просто стало любопытно, есть ли чего поесть.

Мама мрачно уставилась на меня, будто я попросил кварту ее крови.

— Есть хлеб и сыр, — сказала она, — а если хочешь оливок, лучше бы принес новый горшок.

Я вскинул голову.

— Я не привередлив, спасибо, — сказал я. — Так вы, значит, познакомились?

Они обе решили, что вопрос не стоит ответа. Мама молча наполнила две чаши неразбавленным и сказала:

— И что же было дальше? Вернула ли ты ему в конце концов одежду?

Я взял немного сыра и засохшую горбушку и пошел обедать в амбар.

В следующие несколько месяцев у работы у нас было невпроворот. Мне повезло, что я выбрал таких хороших работников, как Смикрон и Птолемей. Они пахали и не жаловались, даже когда мы начинали и заканчивали работать в темноте и возвращались домой в свете луны. Можете называть меня трусом, если хотите, но через два месяца пребывания у нас Бландинии я перебрался спать в сарайчик и вообще держался подальше от дома. Что ж, я возвращался домой так поздно и выходил на работу так рано, что в этом, в общем-то, и смысла особого не было, места в сарайчике хватало на всех, а Смикрон и Птолемей каждое утро соображали добрый завтрак из жареных колбасок с овсянкой, который были рады разделить со мной. Как ни странно, я чувствовал себя вполне уютно, как будто жить в доме, подобно благородному, было не для меня. Хотите верьте, хотите нет, но я действительно наслаждался работой в поле — даже рытьем канав и разбиванием комьев. Работа приобретает совсем другой смысл, когда ты копаешься в собственной грязи, и первый раз в жизни занимаясь чем-то честным и конструктивным, я ощущал, насколько эта работа спокойнее мошенничества и воровства, а если посчитать, сколько часов я провел, прячась на сеновалах, под рыночными прилавками и удирая по переулкам, то и занимала гораздо меньше времени.

Добавьте к этому сухое место для ночлега и съедобную пищу, и я буду счастлив, как целый горшок сверчков. Я сожалел только о том, что рядом нет Луция Домиция и не с кем разделить удовольствие; но только он все равно бы беспрерывно ныл об иссушающей жаре, о том, что у него пузыри на ладонях и всем таком прочем.

(Раз или два я подумал — это ведь гораздо лучший конец, чем во всех этих книгах. Гораздо лучше, чем натягивать тугой лукой и расстреливать благородных владык Итаки, как бродячих собак. Гораздо разумнее — если уж вы решительно настроены вернуться домой, — жить спокойно, делать честную работу, растить зерно, виноград и бобы и не париться, кто кем правит, кто прав, а кто не прав. Это как если бы Луций Домиций вернулся домой после десяти лет странствий среди дикарей и морских чудовищ и нашел себе место учителя игры на арфе, а иногда пел бы по вечерам на пьянках. Но проблема с Итакой в том, что когда вы до нее добираетесь, то выясняется, что она переехала, все на ней называется по-другому и населена она незнакомцами, которые не желают иметь с вами никаких дел.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Раковый корпус
Раковый корпус

В третьем томе 30-томного Собрания сочинений печатается повесть «Раковый корпус». Сосланный «навечно» в казахский аул после отбытия 8-летнего заключения, больной раком Солженицын получает разрешение пройти курс лечения в онкологическом диспансере Ташкента. Там, летом 1954 года, и задумана повесть. Замысел лежал без движения почти 10 лет. Начав писать в 1963 году, автор вплотную работал над повестью с осени 1965 до осени 1967 года. Попытки «Нового мира» Твардовского напечатать «Раковый корпус» были твердо пресечены властями, но текст распространился в Самиздате и в 1968 году был опубликован по-русски за границей. Переведен практически на все европейские языки и на ряд азиатских. На родине впервые напечатан в 1990.В основе повести – личный опыт и наблюдения автора. Больные «ракового корпуса» – люди со всех концов огромной страны, изо всех социальных слоев. Читатель становится свидетелем борения с болезнью, попыток осмысления жизни и смерти; с волнением следит за робкой сменой общественной обстановки после смерти Сталина, когда страна будто начала обретать сознание после страшной болезни. В героях повести, населяющих одну больничную палату, воплощены боль и надежды России.

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХX века