Сотни человек ждали нас за воротами. Они образовали проход до огромного дома, и мы прошли между двумя мрачными линиями бородатых вооруженных людей к двум большим фермерским повозкам, сдвинутым вместе так, что получилась длинная платформа. На этом импровизированном помосте стояло кресло, в котором, сутулясь, сидел Зигфрид. Несмотря на жару, на нем был его черный медвежий плащ. Его брат Эрик стоял по одну сторону большого кресла, а хитро улыбавшийся Хэстен — по другую. Позади выстроился ряд охранников в шлемах. С повозок свисали знамена с воронами, орлами и волками, У ног Зигфрида лежали флаги, захваченные на судах Этельреда. Огромный флаг самого лорда Мерсии с гарцующей лошадью тоже был там, а рядом с ним — флаги с крестами и святыми.
Посмотрев на грязные штандарты, я догадался, что датчане по очереди помочились на захваченные флаги.
Этельфлэд нигде не было видно. Я был почти уверен, что ее выставят напоказ, но она, должно быть, находилась под охраной в одном из дюжины зданий на вершине холма.
— Альфред прислал этих щенков, чтобы они на нас потявкали! — объявил Зигфрид, когда мы подошли к грязным знаменам.
— Альфред посылает тебе свое приветствие, — сняв шлем, сказал я.
Я думал, что мы встретимся с Зигфридом в его доме, но понял: тот хочет, чтобы мы поздоровались с ним на открытом месте — тогда как можно больше его людей увидят мое унижение.
— Ты скулишь, как щенок, — бросил Зигфрид.
— И он желает, чтобы общество госпожи Этельфлэд было тебе в радость, — продолжал я.
Зигфрид озадаченно нахмурился. Его широкое лицо стало толще, да и сам он выглядел располневшим, потому что рана, которую нанес ему Осферт, лишила его возможности пользоваться ногами, но не лишила аппетита. И вот он сидел, искалеченный, сутулый и грязный, негодующе глядя на меня.
— Радость, щенок? — прорычал он. — О чем ты тявкаешь, а?
— У короля Уэссекса, — громко проговорил я, чтобы все меня слышали, — есть и другие дочери. Есть милая Этельгифу, и ее сестра, Эфтрит, так на что ему Этельфлэд? И вообще — кой толк от дочерей? Он — король, и у него есть сыновья, Эдуард и Этельверд, а сыновья — это слава мужчины, в то время как дочери для него — обуза. Поэтому он желает тебе радоваться обществу его дочери, и послал меня, чтобы с ней попрощаться.
— Щенок пытается нас позабавить, — пренебрежительно бросил Зигфрид.
Конечно, он мне не поверил, но я надеялся, что посеял маленькое зернышко сомнения и его хватит, чтобы уменьшить размер выкупа, который я собирался предложить. Я знал, как и Зигфрид, что окончательная цена будет огромной. Но, может быть, если я буду повторять это достаточно часто, то смогу убедить его, что Альфред не очень-то заботится об Этельфлэд?
— Может, мне взять ее в любовницы? — предложил Зигфрид.
Я заметил, что стоящий рядом с братом Эрик неловко шевельнулся.
— Тогда ей повезет, — беспечно ответил я.
— Ты лжешь, щенок! — сказал Зигфрид, но в его тоне звучала еле слышная нотка нерешительности. — Но сакская сука беременна. Может, ее отец купит ребенка?
— Если родится мальчик, возможно, — с сомнением проговорил я.
— Тогда ты должен предложить цену, — сказал Зигфрид.
— За внука Альфред может немного заплатить, — начал я.
— Но не мне, — перебил Зигфрид. — Ты должен убедить Веланда, что стоишь доверия.
— Вёлунда?[16]
— переспросил я, думая, что тот имеет в виду кузнеца богов.— Гиганта Веланда, — сказал Зигфрид и с улыбкой мотнул головой, указывая куда-то за мою спину. — Он датчанин, и ни один человек ни разу не смог побороть его.
Я повернулся и увидел самого большого из всех когда-либо виденных мною людей. Огромного. Без сомнения, то был воин, хотя он не носил ни оружия, ни кольчуги. На нем были только кожаные штаны и сапоги, а выше пояса он был обнажен, и его мускулы походили на перекрученные под кожей канаты. На широкой груди и массивных руках извивались черные вытатуированные драконы, на предплечьях красовалось множество браслетов — таких больших я еще не видел, потому что обычный браслет не налез бы на руку Веланда. Он был лыс, и в его бороду, черную, как драконы на его теле, были вплетены маленькие амулеты. Покрытое шрамами лицо Веланда было злобным и тупым, но, перехватив мой взгляд, он улыбнулся.
— Ты должен убедить Веланда, — сказал Зигфрид, — что не лжешь, щенок, иначе я не буду с тобой разговаривать.
Я ожидал чего-нибудь в этом роде. Альфред считал, что мы явимся в Бемфлеот, проведем цивилизованные переговоры и придем к умеренному компромиссу, о котором я должным образом ему доложу. Но я больше знал о нравах скандинавов. Им нравились развлечения. Раз я явился для переговоров, то сперва должен был показать свою силу, должен был доказать, что чего-то стою. Но, поглядев на Веланда, я понял — меня ждет поражение. Тот на голову возвышался надо мной, как я на голову возвышался над большинством остальных мужчин. Однако тот же самый инстинкт, который предупредил меня о грядущем испытании, побудил меня также взять с собой Стеапу, который улыбался своей улыбкой черепа. Тот не понял ни слова из нашего с Зигфридом разговора, но все понял по позе Веланда.