Вернувшись из Ленти, я, к своему изумлению, не застал дома ни жены, ни детей. Обустройство квартиры остановлено, вижу, что дети не были в школе. Никто из соседей не знает, куда они делись, только видели, как они куда-то пошли, одни говорят, вверх по улице, другие, что вниз. Твои же дорогие родственники, похоже, получали удовольствие от моих мучений, потому что я не знаю, что случилось в доме за время моего отсутствия. Наконец, когда стемнело, измученные и напуганные, появляются моя жена и дети: они боялись оставаться дома, потому что меня опять спрашивали жандармы. Я сходил к сельскому старосте, который мне передал, что назавтра я должен явиться в жандармерию Честрега. У меня очень сильно болела нога, поэтому я был вынужден отправиться в Честрег на деревенской повозке, где я, в соответствии с законными предписаниями, явился на дознание. Если бы твои дорогие родственники в мое отсутствие надлежащим образом проинформировали жандармов, то избавили бы меня от многого, в том числе, и от сопряженных с этим расходов. Итак, совершенно естественно, что я после этого телеграфировал Нети и вызвал ее домой. Вернулась ли она, не знаю, потому что в воскресенье я должен был уехать (в настоящий момент я в Нови-Саде), чтобы из обрушившегося дома переехать на другую квартиру. С переездом закончено. Я переехал с улицы Бема на улицу Рыцарей, 27. Жду кое-что от жены, и как только это получу, то смогу уже в следующее воскресенье, во вторник или в среду, поехать домой в Барабаш, остановившись на день в Будапеште.
Сейчас я опять вынужден заняться тобой. Когда я дома приведу все дела в порядок, тогда вас приглашу, потому что нам очень понравилось ваше вечернее дефиле в розовых ночных сорочках. (Правда, шепну тебе, здесь в таких легких туалетах ставили перед пулеметами тех роз Хеврона, которые слишком энергично вращали бедрами).
Я теперь многое могу понять, чего раньше понять не мог. Теперь я знаю, почему в октябре 1931 года была такая непролазная паннонская грязь до Сентендре, а до Цетинъя и Триеста дороги были в порядке. Теперь я могу понять и то, почему автобус от Бака до Сентендре в 1942 году стоит так дико дорого. Все это я понимаю. Но надеюсь, что и вы поймете, что я муж и отец, а кроме того, мне пятьдесят три года.
Возвращаясь к тому вопросу из твоего милого письма: перешил ли я серый костюм? Отвечаю: жду твоих рекомендаций, через Жоржа или Бабику, когда в деревне носить зимний костюм, потому что в городе его носят всегда, если нет другого.