(261) Очевидно, вследствие этого "чо" или "чё" сибиряков и именовали чалдонами (челдонами). Мой покойный старший друг Федот Федотович Сучков, в молодости знававший Андрея Платонова (знакомство с которым закончилось тем, что Федоту Федотовичу дали 8 лет, он, согласно зэковской шутке, отсидел 15 и вышел досрочно), написал целую книжку на "челдонском языке". Называется она "Приключения Владимира Ильича Шмоткина".
(262) Ну вот клянусь, что именно это она и сказала, а не какую-нибудь похабщину. [...]
(263) [...]
(264) Переход с "ты" на "вы" характерен для подобных развивающихся взаимоотношений людей "разного круга". Классик "новой литературы" лауреат Фурдадыкин рассказывал мне, как комично это выглядело, когда после бурной близости его почитательница робко спросила: "Харитон Андроныч, я не отняла у вас много времени?" Выслушав эту историю, я назвал классика мерзавцем, но мы с ним в тот раз не подрались.
(265) Отчего бы начинающему "помощнику партии" и не позвонить "куда следует", тем более с хорошими намерениями? Эх, правильно Мандельштам определил писателей как "грязную расу с нечистым запахом кожи", которых, как проституток, нужно селить в специальных кварталах, что, кстати, и сделали большевики в районе московского метро "Аэропорт".
(266, 267, 268, 269) [...]
(270) Вот так раньше и писали такие честные реалисты, как я: "сказал", "добавил", "согласился", "усмехнулся", "заметил", "парировал". Не то что нынешние модернисты катают - ни хрена не поймешь! Я вот в прошлом году, когда как член жюри премии Букера читал всяких модернистов, то решительно ничего не понял, что и отразилось на решении жюри.
(271) Увы, но девушка несомненно имеет в виду "месячные".
(272) [...]
(273) Обыкновенный дешевый парадокс, расхожая игра слов, типа названия пьесы "Обыкновенное чудо".
(274) О, псевдонародность! Имя тебе - легион.
(275) Да он себя и ведет, как старик. Между прочим, раньше люди как-то быстрее взрослели, и их уже лет в двадцать-двадцать пять называли по имени-отчеству, особенно если они к этому возрасту уже состояли "при портфеле" и жили в деревне. Это теперь все до седых волос - Борьки, Петьки, Ваньки, что непременно является тлетворным влиянием Запада, где у людей нету отчества, а есть только имя, как у безродных космополитов.
(276) [...]
(277) Очевидно, такова недюжинная сила поэзии "шестидесятников", что Евг. Евтушенко опять меня преследует, как черт. Ведь это же парафраз его стихотворения, в котором автолюбитель подбирает ночью на улице уставшую от дневных и вечерних трудов женщину, везет ее домой, где она ему говорит:
Но только ты без этого,
Очень спать хочу.
Впрочем, и лучшая поэма Маяковского называлась "Про это", так что все мы достойны славы отцов.
(278,279) [...]
(280) Ажиотаж! Все тогда поступали в институты, проваливались, снова поступали. Просто работать никто не хотел, потому что простая работа была тяжелая, ручная, варварская, и за нее платили очень мало денег. Потом и работа стала поцивилизованнее, и платить стали побольше, но все равно работать на земле, в заводе "образованщики" уже отвыкли, предпочитая просиживать штаны в никчемных НИИ и ругать в курилках cоветскую власть. Так бы все и продолжалось, кабы не "перестройка", которая свела их с ума, и не "постперестройка", которая выманила их из скорлупы и заставила торговать бананами на улице. [...]
(281, 282) [...]
(283) Это - из бытовых грубостей тех лет. Еще было: облезешь и неровно зарастешь; перебьешься - не сорок первый (год); постоишь - не директор бани (в очереди); в гробу я вас всех видал в белых тапочках; иди воруй, пока трамваи ходят (на просьбу что-нибудь одолжить); у тебя баки, как у рыжей собаки; иди на ху...тор бабочек ловить! И т.д. до бесконечности.
(284, 285) [...]
(286) Говорю же, что коммунисты раньше все или "давали" или "выбрасывали". Давали ордена, дачи, квартиры, звания, членство в "творческих союзах", выбрасывали чай, сахар, спички, табак, кофе, за которыми тут же выстраивалась очередь.
Задает вопрос народ:
- Что нам партия дает?
- Наша партия не блядь,
Чтобы каждому давать.
(идейно-ущербная, с гнилым антисоветским душком частушка тех лет)
(287) [...]
(288) Для меня всегда было, есть и останется загадкой, почему праздник революции 25 Октября празднуют 7 ноября, то есть на 13 дней позже, а Новый год, который на самом деле был 13 января, празднуют 1 января, то есть на 13 дней раньше. Только не надо мне толковать про лунный календарь, Якова Брюса, Ленина и Петра Первого. Я все эти объяснения уже слышал, они меня совершенно не удовлетворяют. По существу, просто ответить на этот элементарный вопрос пока еще никто не сумел, хотя я задавал его практически всем умным людям, как только встречал их в своей жизни.