— На профосе лучше всего видно, как ожесточает людей военная служба, — возобновил свои рассуждения вольноопределяющийся. — Несомненно профос был до поступления на военную службу молодым человеком с идеалами. Это был светловолосый херувим, нежный и чувствительный ко всему, защитник угнетенных, за которых он заступался во время драки из-за девочки где-нибудь в родном краю во время престольного праздника. Все его без сомнения любили и уважали, но теперь… боже мой! — с каким удовольствием, я съездил бы его по роже, отбил бы ему, как вобле, голову об нары и выкинул бы его вслед за головой в сортирную яму! И это, брат, тоже доказательство ожесточения от нашего военного ремесла.
Он запел:
— Дорогой друг, — продолжал он, — как посмотришь на нашу милую монархию, неизменно приходишь к тому заключению, что дела с ней обстоят точно так же, как с дядей Пушкина[34]
, то есть нам остается только, как написал Пушкин:Послышалось щелканье ключа в замке, и профос зажег керосиновую лампу в коридоре.
— Луч света в темном царстве! — крикнул вольноопределяющийся. — Проникновение просвещения в ряды войск! Спокойной ночи, пан профос! Кланяйтесь там всем офицерам, и желаю вам приятных сновидений. Пусть, например, вам приснится, что вы вернули мне пять крон, те самые, которые я вам дал на покупку папирос и которые вы пропили за мое здоровье. Спокойной ночи, чучело гороховое!
Вслед за этим послышалось ворчание профоса относительно завтрашней явки к полковнику.