— Смотрите в пригонах! — запальчиво распорядился один из преследователей.
— Смотрим, Степан Перфильевич!
Лавочник. Ну тебе-то не дастся живым Костя Воронов. Уж если что, то одну пулю Поминову, другую себе. Так и поделимся.
Переговариваясь, долго ходили по двору и огороду люди. Побывали в избе. Наконец, Поминов сказал:
— В бор ушел, сукин сын! А ну-ка, копните штыком еще вон ту копешку!
У Кости напряглись все мускулы. Сейчас конец! Может, выскочить! Но врагов много. Не убежишь. Помирать хоть так, хоть иначе.
Кто-то засопел. Зашуршала солома. Прошел и ткнулся в землю штык. Еще и еще раз. И вдруг кольнуло в плечо — и Костя стиснул зубы. А потом резкой болью пронизало левую ногу. Только б не в живот и не в сердце! Косте надо жить. Он еще не отомстил белякам за отца.
— Нет тут никого.
— Ушел, сукин сын!
Шаги удалились и стихли. Тогда Костя зажал рукой рану в плече, из которой толчками била кровь. От подступившей вдруг слабости пересохли губы и Зашумело в ушах.
«Перевязаться бы сейчас», — подумал он.
Поздно ночью Костя вылез из копны и боком пополз к крыльцу. Он не знал, кто живет в этой избе, но кто бы ни жил, у Кости не было иного выхода. Его перевяжут и спрячут. Или… выдадут милиции. Как бы ни было, а он должен постучаться. Только бы доползти до двери!
Ответили скоро. Строгий женский голос сказал:
— Кто тут? Да нету у нас никого!
— Помогите! — еле слышно протянул Костя, впиваясь ногтями в крыльцо.
Дверь распахнулась, женщина всплеснула руками.
— Нюра! — позвала на помощь.
Аграфена и Нюрка втащили раненого в избу и положили на лавку. Зажгли лампу. Взглянула Нюрка на Костю и испуганно отшатнулась. Он весь был залит кровью. Она проступила на рубашке и штанах, то черными, то бледно-алыми пятнами.
— Это, мама, Воронов!
Костя тоже узнал Нюрку и слабо улыбнулся ей. Затем перевел взгляд на Аграфену и сказал:
— Поди, жалеешь, тетка, что подобрала меня. Твой у белых служит.
Аграфена растерянно смотрела на него.
— Помоги, мама, снять рубашку. Перевязать рану надо, — засуетилась Нюрка.
— Ты разорви рубашку или ножом, — посоветовал Костя.
Раны омыли водой, и Нюрка наложила на них тугие повязки. Костю осторожно перенесли в горницу, на кровать. Когда Нюрка наклонилась к нему, он шепнул:
— Мать не выдаст?
— Нет, не беспокойся.
Костя пробыл у Михеевых остаток ночи и день. А стемнело — Нюрка запрягла коня и под соломой увезла раненого в степь, к кустарям.
Жизнь в отряде Мефодьева шла своим чередом. Мужики готовились к боям. Касатик терпеливо учил их стрелять из пулемета. Показывал, как вставлять ленту в приемник, как прицеливаться и вести огонь. А практику откладывал до первой схватки с врагом — жалел патронов.
— Тогда будет не до ученья, — говорили ему. — Утопший пить не просит.
— Ничего! Я вам, братишки, такие курсы устрою, что сразу командирами станете, — весело отвечал Касатик. — У меня так: один бой и — революционный командир. Сразу все поймет человек наглядно: и что значит Советская власть, за которую кровь проливают, и кто есть наш враг, и отчего не следует жалеть шпану белую — защитницу мирового капитала. Правда, ученики у меня малость теряют в весе. Которые потом исходят, а которые кой-чем другим.
Мужики понимающе смеялись. А Касатик тем временем не спеша заворачивал «козью ножку», чтобы потешить бойцов новым рассказом.
После гибели Никифора Зацепы матрос еще больше привязался к Роману. Переселился к нему в балаган, в свободные часы любил посидеть вдвоем и потолковать. Говорили о войне, вспоминали боевых друзей. И всякий раз Роман отмечал про себя, что ему не хватает какого-то удивительного восторга перед жизнью, который был у Касатика. Матрос видел в жизни столько настоящей красоты, не замечаемой другими!
— Вот некоторые жалуются: когда, мол, кончится война. Верно, осточертела она пуще всего на свете. А вот как подумаешь, что без этой войны мира не переделать, по-иному на нее смотришь, — рассказывал Касатик. — Не могу я без такой войны, дышать мне трудно. И так будет до самых поминок по контре.
Роману тоже хотелось в бой. Надоело прятаться от карателей. Сила в отряде собралась немалая, можно и начинать. Но штаб выжидал. Особенно упорствовал Петруха. В отряде поговаривали о постоянных спорах комиссара с Мефодьевым. Дескать, от людей они таятся, а один на один до поножовщины доходят. И обозлился Петруха на командира за налет на ярмарку!
Большинство держало сторону Мефодьева, особенно после случая с Костей Вороновым. Пора бы ударить по милиции и кулачью.
Однажды вечером завел беседу об этом Мирон Банкин. Вокруг него у костра собрался кружок. Когда подошли Роман и Касатик, Мирон, сидя на корточках, грел руки и говорил:
— По-моему, надо нам действовать смелее. Забрать власть в волости и организовать Совдеп. С милицией мы управимся. Ведь весь народ за революцию. Не одни мы собрались тут, такие хорошие. Верно я толкую?
— Верно! — дружно поддержали Мирона.