Не было слов. Го?лоса Иван не использовал, но Поля сразу и точно слышала: вот здесь гитара – он. Его мозолистые красивые пальцы касаются этих струн. Незамысловато и ненавязчиво протянутый звук аккордеона – тоже он. Большого напора на инструмент не делает, мало с ним знаком, сноровки не имеет, но в качестве черновика – неплохо. Для чистовой версии нужен будет настоящий аккордеонист, но Ванька найдет. А эта флейта – Полина невольно прыснула – точно-точно он. Но это у него получается. То ли годы карьеры пошли ему на пользу, то ли и правда – королевская консерватория Торонто с канадскими приват-монстрами.
Музыка лилась по комнате всю ночь. Очищая ее душу, вычерпывая до дна и наполняя заново. Звук ее персонального катарсиса. Звук – с зазором. Звук – раскрытая дверь. Звук – приглашение. Загляни, войди, будь.
Звук, в котором совсем нет фортепианной партии, ставшей главной во «Втором Рождестве». Может, Ваня прав? Может, это и есть их второе рождество – пере-рождение, воз-рождение.
Но что бы это ни было, Полина чувствовала себя так, как когда-то в «Квадрате», когда он пригласил ее танцевать, а ей подумалось, что никто никогда ее не приглашал.
Потом были в ее жизни другие танцы с другими партнерами, но ни одного похожего. Ни разу.
Здесь, сейчас, снова – Ванька зовет ее, увлекает за собой, обнимает и ведет в несмелых, но бесконечно нежных движениях. Тот самый Ванька и несравнимо другой – ничто и ни для кого не проходит бесследно. Их ранам все же суждено зарасти. Превратиться в грубые шрамы. Но и со шрамами люди живут. Приняв свое тело таким, как есть, от них не страдаешь.
Иван – ее шрам. Ее искромсанный, наскоро зашитый шрам.
Полина заснула лишь под утро, надев наушники и поставив мелодию на повтор. Ей ничего не снилось. Она не летела, не падала, не грезила. Они спала крепко и спокойно впервые за долгие месяцы. Без успокоительных и без снотворного.
Еще два дня после этого неспешно и робко она позволяла себе молчать и привыкать к тому, что будет с ним «танцевать». Глушила кофе и объедалась сладким, ходила на репетиции, отыграла сольный концерт, получила приглашение выступить на телевидении. И все это время будто проживала не одну жизнь, а две. Причем настоящей была та, где у нее из наушников играла мелодия, в которой не было фортепианной партии.
На третий день она затарилась покупками. Сварила целый кофейник любимого напитка. И с самого обеда и до глубокой ночи засела за клавиши, подбирая Ванину мелодию, все сильнее импровизируя и, осмелев, выводя свою партию на первый план. Ни на что не отвлекалась, кроме короткого двухчасового сна. И на следующий день, который был выходным, продолжила шлифовать детали до тех пор, пока не почувствовала удовлетворения от того, что получилось в итоге.
А потом… засобиралась на свидание.
Ей казалось, на то, чтобы перерыть свой собственный платяной шкаф, понадобилась целая вечность. Не шкаф, а двери в Нарнию. В конце концов, перемерив половину гардероба, выбрала приталенное мятное платье из мягкой шерсти – достаточно простое, чтобы не считаться праздничным, но и не вполне обычное – с разрезом по ноге и игривым бантиком под грудью. В таком она вполне могла прийти с работы и сесть записываться – не хватало еще, чтобы он думал, будто она наряжалась! Даже если это так и есть.
С волосами она провозилась долго, крутила их и так, и эдак, то поднимая в замысловатую прическу, то распуская по плечам. В итоге они оказались заплетены в простую косу – что тоже выглядело как нечто бытовое, что могло быть в ее повседневной жизни.
Легкий, почти незаметный макияж.
И улыбка – пусть нервная, но главным украшением, не сходившим с лица, сколько она ни пыталась стереть ее, спрятать за мнимой серьезностью.
Нет, легко не было. Было еще тяжелее, чем в марте, когда шла на прослушивание. Тогда Полина совсем не волновалась. Тогда она была собрана и спокойна. Тогда ощущала себя машиной, которой поставили задачу, и она следовала четкому алгоритму для того, чтобы ее разрешить. А сейчас волновалась так, что подрагивала внутри себя, чувствовала холодок по позвоночнику и понимала, что никакой грим, тем более тот, что зовется «легким макияжем», не скроет красных пятнышек на ее щеках. Сигнальная лампочка. Вернулось откуда-то из прошлого, в котором она еще не умела изображать ту, кем не была.
И все же Поля упрямо шагала навстречу, зная, что в конечной точке ее ждет Иван.
Установила ноутбук на столе. Проверила, попадает ли в кадр рояль. И запустила рекордер.
Мелодия россыпью звуков полилась из-под ее пальцев, и в ней она оживала, возвращалась к себе, к существовавшей когда-то давно Поле Зориной, которую так никто из ее тела и не вытравил.
А когда закончила, за окном зашумел дождь, громко и как-то разом обрушившись на землю. По кому он плакал? По ним, счастливым? Застывшим во времени и в музыке, которая оставалась и по сей день. Может быть, любовь иссякнет тогда, когда иссякнут Ванины песни. Но то, что есть теперь, останется до конца времен.