…Что тебе хочется, чтобы я привезла из Парижа: что-нибудь по части туалета или же художественное, – пиши скорее. Кроме того, у меня есть плащ мужской, какой здесь носят, он не новый, я его привезу <нрзб> и, если хочешь, предоставлю в полное твое распоряжение. Хотела бы я и бабушке купить на парижский лад, здесь все старухи завитые, напудренные и корсеты носят; я бы с удовольствием и ей привезла такой косметики, чтобы помолодиться, да знаю, что она меня за это посрамит и еще рассердится, пожалуй. Да, будет что мне вам порассказать, когда вернусь. Могу сказать, что увидала света и людей на целый год…
До скорого свидания, мой милый.
Пиши мне поскорее.
Любящая тебя сестра
Из этого письма можно сделать заключение, что перед отъездом из Парижа Лиза не собиралась покончить с собой. Но в Тироле, в другой атмосфере, ее настроение могло измениться. Кто видел ее в Тироле, нашли, что она приехала в сильном возбуждении. В этом состоянии не ходят в горы. Или ходят, но не возвращаются.
На родине ей нечего было делать. Она уже протомилась там целый год после Бестужевских курсов и сбежала в Париж. Но вернуться в Париж она тоже не могла, потому что там видела бы своего возлюбленного под ручку с хорошенькой родственницей его начальника… Что же ей оставалось? Учиться? Учиться она не могла по состоянию своей головы. Потому и отложила экзамены на осень.
И Дьяконова остановилась на полпути… Она сделала так, что ее загадочная смерть и обретенный дневник вызвали целый шквал статей в России. Ее сравнивали с Марией Башкирцевой, писали, что она “вторая Башкирцева”. Но самые известные авторы, вроде Василия Розанова, говорили, что она куда лучше и глубже Башкирцевой! “Сколько здесь разлито души, дела, задумчивости; какие прекрасные страницы посвящены религии и размышлениям о смерти…”
Она смогла поставить красивую точку в своей судьбе! Заставила всех
Как она это сделала? Этого мы никогда не узнаем!
Послесловие второе. Где живет Ланцелот?
Ее похоронили 5 сентября в “милой Нерехте” на православном кладбище, рядом с храмом и могилами отца и бабушки. Случилось то, о чем Лиза мечтала с детства, написав в дневнике в 14 лет:
О Господи, Господи! Помилуй меня, грешную, прости все грехи мои. Ведь Ты прощаешь грехи всем людям, прости же, Господи, зверю скверному, гадкому, хоть одну сотую долю его грехов и прегрешений. Хотелось бы мне умереть, если не сейчас, не теперь, то 15 августа будущего года, мне тогда будет ровно 15 лет. Хотелось бы мне умереть ровно в 6 часов утра, то есть в тот час, когда я родилась. Хотелось бы мне, чтобы меня похоронили в ельнике, там, где мы часто гулять ходили, посадили бы елочку на могиле, но креста не надо ставить, можно из елки простенький вырубить. А если в ельнике нельзя, то пусть бы похоронили меня в дальнем углу нашего кладбища, там, где солнце почаще и подольше бывает.
Гораздо лучше умереть, чем жить! Когда я нынче была на папиной могиле, то солнце так ярко светило, так хорошо было, что сейчас бы умерла, лишь бы надо мною солнце так же светило и тихо было бы на кладбище…
Но “роман” Лизы Дьяконовой не закончился и на этом. Была еще одна
В архиве Дьяконовой сохранилось письмо, которое пришло в Нерехту после опубликования в 1905 году в типографии “Товарищества И. Н. Кушнерева и С°” дневника Лизы, написанного на Высших женских курсах, и парижского “Дневника русской женщины”. На конверте было написано:
“Гор. Нерехта, Костромск. Гг. Дьяконовым (кому-либо), родственникам покойной Ел. Ал. Д-й, скончавшейся за границей в 1902 году. Автора 2-х дневников: 1) На Высших женских курсах, СПб. 1895–1899 и 2) Дневника русской женщины, Париж, 1900–1902. Сделайте такую милость, разыщите”.
И вот это письмо: