Я не исследую картины Босха или Гойи. Точнее – исследую, но не как ученый, а как благодарный зритель. Я пишу о них, как о реальных сценах, я вхожу в эти декорации, как в реальный лес, я подчиняюсь их правилам игры, я вхожу в красочную плоть их персонажей, и так пытаюсь оживить их. Подарить им существование. Поделиться бытием. Высказываю предположения, основанные только на моем опыте созерцания и жизни внутри картины. Специалисты при желании найдут у меня очевидные ошибки. Кстати, искусствоведы не раз читали мои тексты об искусстве и часто меня хвалили. Хотя один раз, но только один – нашли у меня фатальную ошибку. Я написал где-то, что крестьянин у Дюрера несет корзину с картошкой. Рецензент местной газеты был безумно рад опозорить меня. Написал об этой картошке целую статью. Я сгорал от стыда. Досадная ошибка. Потом меня успокоили. Оказалось, что этот рецензент лет десять назад написал, что мол, Гёте поехал в карете к вокзалу в Веймаре.
ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Есть ли кто-нибудь из современных писателей и художников, интересный вам как мастеру слова и кисти?
ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Мой ответ вас возможно разочарует. Лет десять назад я перестал посещать галереи современного искусства. Потому что то возмутительное шарлатанство, которое сейчас называется инсталляцией, хепенингом, концептуализмом и прочими словами-пустышками мне не интересно. Это мусор. А с писателями дело обстоит так: я могу читать по-немецки, но не получаю от этого удовольствия и не могу потом сказать, что хорошо, а что не очень. Поэтому я не читаю по-немецки ничего, кроме новостей, расписания автобусов и искусствоведческих книг. А по-русски – читаю. Но не книги, а только несколько страниц из книги. Обычно одного абзаца бывает достаточно…
ОЛЕГ БУГАЕВСКИЙ: Благодарю за честный ответ. И все-таки желаю новых открытий, и удачи вам в дальнейших наблюдениях и исследованиях.
Обманы и иллюзии
БЕСЕДА АНДРЕЯ МОРТАЛЁВА С ИГОРЕМ ШЕСТКОВЫМ
АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: В одной из бесед с Иваном Толстым на радио «Свобода» вы пришли к выводу, что героя не одной лишь повести «Покажи мне дорогу в ад», о которой мы сегодня поговорим, постоянно затягивает какое-то инфернальное «пространство». Это чуть ли не параллельный мир, в котором он, словно в страшном сне, о котором вы пишете в начале, проживает не-свои жизни. В реальности для вас самого сон оказался явью, и «страшное» пространство обернулось новой эмиграционной Родиной. В связи с этим возникает вопрос: возможно, это раздвоение не пространства, а самого автора-героя? И уж после, вы правы, близнецы встречаются и живут в одном времени, одном месте и одной судьбе где-то на окраине Берлина? Или в центре, неважно.
ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Реальное пространство, разумеется, никогда не раздваивается, а остается самим собой и мреет в своей ньютоновской трехмерной косности или в эйнштейновской относительности (выбирайте сами), лениво, как пресытившийся демиург, поплевывая и на обезумевшее человечество и на каждого из нас в отдельности, в том числе и на вашего покорного слугу. И обычное время течет себе как широкая река, не замечая ни тикающих часов, ни тикающих бомб, ни их создателей, не завихряясь, не останавливаясь и не меняя направления.
Но наше сознание, наше восприятие, и, главное, наша (всегда работающая в обратном времени) память – показывают нам совсем другую картину. И как бы мы сами, соперничая в усердии с тупицами-учителями, тупицами-профессорами и тупицами-политиками не убеждали себя в том, что мир прост, как часовой механизм, нуждающийся в подзаводке, наша истинная реальность, другая реальность не выпускает нас из своих железных когтей. Преимущество писателя в том, что он может (и должен) воспроизводить эту реальность в своих текстах, не обращая внимания на возмущенные крики Смердяковых.
АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: А как же реализм?
ИГОРЬ ШЕСТКОВ: Его нет, и никогда не было. Одни обманы и иллюзии.
АНДРЕЙ МОРТАЛЁВ: А как же «Война и мир»?