Например, в каждом силовом ведомстве управление собственной безопасности обычно укомплектовано кадрами из ФСБ, а внутри самой ФСБ этот департамент тоже находится в конфликте с другими управлениям. Распространена ситуация, когда заместители начальника ведомства представляют разные группы. И отнюдь не все они являются креатурой самого руководителя. Дополнительно усложняет ситуацию то, что границы и состав самих групп текучи — сколько ни сравнивай российскую систему власти с мафией, устроена она все же по-другому и состоит не из отрядов, преданных своему патрону до самой смерти, а из оппортунистов с планомерно возрастающими аппетитами. Объединяет их не идеология, не планы по реформированию России, не любовь к начальнику, а надежды на свою долю ресурсного пирога. Казавшиеся устойчивыми партии «старых друзей Путина» или «сослуживцев по ГДР» размываются, на смену кооперативу «Озеро» приходит поселок Ящерово.
Так как мы наблюдаем не кампанию по борьбе с коррупцией и не чистку, как ее понимали в советское время, то следует выделить несколько важных черт происходящего. Во-первых, нет головного ведомства-чистильщика, нет штаба кампании; каждый старается исходя из собственных представлений. Сейчас ФСБ выглядит ведущим исполнителем и «карающим мечом», но внутри самой службы происходит переформатирование департамента экономической безопасности на фоне усиления службы собственной безопасности. Ослабление СКР может обозначать усиление Генпрокуратуры. Борьба за таможню — источник крупнейших финансовых потоков — будет предметом жесткой конкуренции, в том числе и внутриведомственной.
Во-вторых, нет и финального победителя. Для того чтобы система сохранила себя в своем нынешнем виде, ей необходимо поддерживать неустойчивый баланс между ключевыми акторами — ни один из них не может победить всех остальных. И даже не может образоваться двух ключевых игроков, сражающихся друг с другом.
Примеры того, как система поддерживает это равновесие, мы могли наблюдать в истории с созданием Национальной гвардии. Это новое ведомство, сильное как численным составом (в нем предполагается до 400 тысяч не просто кадровых единиц, а стволов — вооруженных сотрудников), так и близостью своего главы к президенту. Одновременно с выведением из МВД всей силовой части министерство усиливают вливанием ФМС и ФСКН. По новому закону Нацгвардии не дают оперативно-розыскных полномочий и ее руководитель становится членом «большого», но не «малого» Совбеза (не постоянным членом Совета). Одновременно с внесением пакета законов о создании Нацгвардии начинается переформатирование и усиление подразделений ФСБ, ответственных за борьбу с коррупцией и безопасность в экономической сфере. Одновременно несколько сотрудников Службы безопасности президента назначаются губернаторами. Так система пытается избежать перекоса.
В-третьих, заводимые уголовные дела не расширяются вниз и вглубь, как это бывает с процессами по очистке аппарата от чуждого элемента или с масштабными кампаниями по искоренению коррупции. И в том и в другом случае каждый фигурант тянет за собой концентрические круги своих сотрудников и знакомых, а в тяжелых случаях — родственников, соседей и всех, чьи имена он сумел вспомнить на допросе.
В новейшей истории России этому образцу соответствовало одно только дело ЮКОСа — и оно, хотя сильно ухудшило общественный климат и снизило стандарты работы судебной и правоохранительной машины, не стало сценарным образцом для последующих, а скорее закапсулировалось в теле системы как единичный случай — и не отторгнутый, и не интегрированный. «Наезды» же силовиков друг на друга носят точечный характер, пострадавших в них не так много, и целью часто бывает не посадка как таковая, а заключение в СИЗО (где с жертвой куда легче вести переговоры о передаче нажитого и подконтрольного более достойным людям) или простое снятие с должности.
Разумеется, все это процесс эволюции системы — и тут отсутствие замысла и сценария, как ни странно, ведет скорее к общественному благу. Отсутствие массовых посадок и громко начавшиеся, но рассыпающиеся (не доходя до суда) дела против госслужащих не удовлетворяют массовое чувство справедливости (справедливость вообще, судя по всему, одна из уходящих «вещей века»). Но нельзя не признать, что сохранение более-менее вегетарианских внутриэлитных нравов является некоторым предохранителем от того сценария, который во всей красе можно наблюдать в Турции.
Ситуация, когда силовики вынуждены существовать в условиях дефицита кормов и постоянно бояться друг друга, является, разумеется, пародией на систему сдержек и общественного контроля, существующую в демократиях. Но это лучше, чем всевластие силовиков, не боящихся никого.