На такой войне, как та, которую мы наблюдаем, участники, во-первых, вынуждены демонстрировать минимальный служебный результат (грубо говоря, хотя бы показывать, что они делают свою работу — обеспечивают ход электричек или рост таможенных поступлений в бюджет). Во-вторых, все стороны конфликтов активно используют прессу. Мы привыкли называть это сливами и считать чем-то позорным для чести журналиста и издания. Но на самом деле такая публичность делает самих политических акторов зависимыми от общественного мнения — если всегда есть шанс, что твои коробки из-под обуви и картины покажут в выпуске криминальных новостей, поневоле задумаешься, не жить ли хотя бы внешне поскромнее, пока на должности, отложив постройку дворца с голубыми башенками на время после отставки.
Но эти позитивные последствия могут наступить только в случае, если война силовиков не выявит явного победителя — если не образуется новое суперведомство-каратель, МГБ 2.0, которое зачистит всех остальных и само не будет никого опасаться. К счастью, интересы безопасности системы (а не воображаемой «государственной безопасности») требуют сохранения равновесия, которое достижимо только сохранением конкуренции. Именно наличие победителя, а не война всех против всех, способно привести к тому, о чем часто спрашивают наблюдателей — к внутриэлитному расколу и планам переворота.
Заговор имеет смысл затевать в условиях, когда риски от него ниже, чем риски от проигрыша во внутривластной конкуренции. Иными словами, если есть один абсолютный победитель, а все остальные проигравшие, эти проигравшие и будут сговариваться между собой — хуже им уже не будет. Если никто явно не победил и никакой раунд не последний, а всем участникам есть что терять — планы силового захвата власти теряют свое обаяние. Поэтому неопределенность исхода борьбы верховная власть будет поддерживать всеми силами.
29.07.2016
АТОМИЗАЦИЯ И СОЛИДАРНОСТЬ: К ЧЕМУ СТРЕМИТЬСЯ И ЧЕГО БОЯТЬСЯ
НАЦИОНАЛИЗМ И ПРОБЛЕМА ПОЛИТИЧЕСКОГО УЧАСТИЯ
Для характеристики политической системы отсутствие каких-то элементов бывает не менее значимо, чем их присутствие, — но обычно, по понятным причинам, это привлекает меньше внимания. Например, почему в России армия не является политическим актором — министр обороны является, спецслужбы являются, а армия — нет? Или ясно, что в стране, большая часть населения которой — низкооплачиваемые наемные работники (а не, к примеру, индивидуальные предприниматели или рантье), самым влиятельным общественным движением должно быть профсоюзное, а самой популярной партией — левая, эксплуатирующая темы социальной справедливости и защиты трудовых прав. Однако в России и профсоюзы являются формальным придатком государства, и крупнейшая левая партия возглавляется двадцать лет одними и теми же людьми, которые видят свою задачу в удержании ее электоральных результатов в жестких границах, начертанных администрацией.
Не менее загадочно положение националистического движения в России — настолько привычное, что оно не удивляет ни наблюдателей, ни, судя по всему, самих участников. При том, что общественное внимание больше занято тем давлением, которое государственная машина оказывает на либеральный политический фланг, известно, что националистам живется не легче: обыски, выемки документов и техники, уголовные дела по 282 ст. УК с вариациями случаются с деятелями националистического спектра довольно регулярно. Националистические и ультра-патриотические партии имеют практически те же проблемы с регистрацией и допуском своих списков и кандидатов на выборы, что и демократические «несистемные» участники.
Само по себе это объяснимо: авторитарный режим, построенный на гражданской пассивности (а не на мобилизации, как тоталитарный), равно враждебен самопроизвольной политической активности на любом фланге. Поэтому он выстраивает бесконечные имитации, а любые системные партии при таком режиме — фактически «спойлеры» (ведь и легальная КПРФ, по сути, — спойлер того левого движения, которое могло бы возникнуть в свободных условиях).
Однако обобщенно понимаемые либералы традиционно являются как оппонентами властной системы, так и ее частью. Если уж говорить о «традиционных скрепах», то одна из этих скреп в России — постоянное членство в политической системе фракции условных «западников» — они могут быть более или менее влиятельны, временами преследуемы и маргинализированы, но в той или иной форме всегда присутствуют.