Но если мать не сразу узнала сына, то Чингиз был просто потрясен видом матери. Он привык к ней, стройной и высокой, привык к ее ясным черным глазам, к теплым рукам с гладкой приятной кожей. За годы разлуки она располнела, расплылась, обрюзгла. В свои почти сорок лет она вдруг сразу стала неопрятной жирной старухой. В ней изменилось все — от вздувшихся, потерявших гибкость пальцев до помутневших, тускло проглядывающих сквозь набрякшие веки глаз. Прежними оставались только сжатые тонкие губы. Но, увы! Стоило Айганым приоткрыть рот, как вместо недавних жемчугов, словно нанизанных на нитку, теперь желтели редкие разрушающиеся зубы.
Чингиз все милое аульное детство любовался матерью и гордился тем, что он ее сын. Он испугался в эту встречу, расстроился. И своим уже не детским умом сообразил, что не только жирная и обильная пища и совсем не заботы по кокчетавскому округу, а несчастья и обиды, внезапно обрушившиеся на нее, сделали свое недоброе дело.
Айганым тяжело дышала и постоянно жаловалась на сердце. Случались с ней и обмороки.
Порою, во время сердечного приступа, она думала с тоской и страхом: «А вдруг умру. Умру, так и не повидав сына». И сейчас, когда он приехал, полный здоровья и силы, Айганым, испытывая прилив материнской радости, впервые вздохнула с облегчением. Тоска уходила, как дымок костра в синее небо, и болезнь почти не давала знать о себе.
Она теперь не сомневалась в светлом будущем своего мальчика. С новой силой женщиной завладела мечта: «Увидеть бы, как женится мой Чингиз, а там и смерть не страшна».
Эту мечту можно было бы осуществить и теперь. Как говорится, человек в тринадцать лет хозяин очага. А Чингизу уже четырнадцать. В такие годы сплошь да рядом в аулах справляют свадьбы. Да вот беда — невеста еще маленькая. Только десятый год пошел дочке Чормана. По законам шариата девочку можно выдавать замуж и в таком возрасте. Но казахи не соблюдают этого мусульманского обычая. Они ждут, когда девочке исполнится тринадцать. Пришлось ждать и Айганым. Четыре года было еще впереди.
Успокоившись после приезда сына, Айганым было набралась терпения, но не прошло и двух лет, как посланец из Баянаула привез от Чормана дурную весть:
— Сын твой плохо ведет себя в Омске. Спутался с дочкой Саттара, у которого живет на квартире. Собирается взять её в жены.
Жестокие эти слова вонзились в сердце Айганым. Туман застлал глаза.
Когда она пришла в себя, попросила гонца повторить, что он ей сказал. Может быть, послышалось?
Но нет. Слова были горькой правдой.
— Разве я загнал бы так коня? — говорил баянаульский посланец. — Разве Чорман-ага отправил бы меня, не проверив известия? Он так и передал: «Пусть Айганым, пока не поздно, отведет эту напасть. Либо назначит мне место встречи».
Сомнений не оставалось: новая беда обрушилась на дом Айганым.
Надо немедленно принимать решение и срочно собираться в поездку, вопреки распорядку жизни, установленному в последнее годы в Срымбете. Пришлось преодолеть болезнь, не посчитаться с душевным состоянием.
Для Айганым приготовили тройку, впряженную в удобную повозку. С ней вместе в коробе, как всегда, были прислуживающая ей Куникей и кучер Балтамбер, сын Туткы-ша. Вдову сопровождал парный тарантас с несколькими джигитами.
Спутникам своим сказала, что едет в Омск. Но, усаживаясь в повозку, перерешила. Надо, подумала она, заехать сначала к свату Чорману. Уж если он к ней посылал гонца, значит, ему известны все подробности жизни Чингиза. Да и хороший совет может дать Чорман. Может быть, тогда ей будет легче разговаривать с сыном.
Чорман жил на берегах Темного озера Нияза. Путь туда из Срымбета проходил через кокчетавские горы.
И при жизни Вали и в первые годы своего вдовства Айганым повсюду в своих краях пользовалась радушным гостеприимством. В любом ауле для нее часто устанавливали отдельную юрту и оказывали всяческие почести.
В эту поездку все было иначе.
Вестей о себе она давно не подавала, а в аулах хорошо знали, что Айганым лишена ханской власти. Иные откровенно отказывали ей в гостеприимстве, ссылались, что времени нет, другие придумывали еще какие-нибудь пустяковые причины, только бы уклониться от обязанности приготовить угощенье, только не показать ненароком своего уважения к вдове Вали-хана и еще недавней султанше. Ну, а если и предлагался ночлег, то жеребят никто не резал. Мол, довольствуйся, Айганым, тощим ягненком, а то слишком жирно будет!
Такая пренебрежительность ранила и без того уязвленное самолюбие Айганым. Она начинала побаиваться и встречи с Чорманом. Но тут ее опасения были совершенно напрасными. На берегу Темного озера Нияза Айганым ждали как почетную гостью, как будущую родственницу. Чорман даже распорядился выслать дозорных на быстрых иноходцах, расставить их цепочкой по пути Айганым, чтобы, заметив ее приближенье всадники передавали весть один другому и аул вовремя подготовился к приему:
Темное озеро Нияза только называлось темным. На самом деле вода в нем была чиста и прозрачна. Это о таком озере говорят: