Не находим мы в источниках и никаких указаний на попытки царя или патриарха влиять на содержание или методы преподавания в академии. После того как Сильвестр Медведев потерпел в 1689 году поражение в придворной борьбе, ни московские государственные мужи, ни сами учителя никакого интереса к его «Привилегии» не проявляли. Документ этот создавался как орудие политической интриги и с крахом этой интриги потерял всякую актуальность: у нас нет никаких оснований считать, что он выражал какую-то образовательную программу, разделявшуюся московской правящей элитой. В частности, «Привилегия» вообще никак не повлияла на последующее устройство школы Лихудов, которая не имела ни формализованной структуры управления, ни независимой ресурсной базы, ни, разумеется, предусмотренной Медведевым автономии. Более того, даже сам образ основанного Лихудами заведения как Славяно-греко-латинской академии является историографическим конструктом: термин этот начинает применяться к ней лишь в позднейших источниках, ретроспективно. В современных же ей документах она именуется просто «школами» (во множественном числе), и, как и в случае более ранних училищ, официальные источники упоминают ее только в связи с финансовыми операциями. Все имеющиеся у нас свидетельства указывают на то, что организация школы, содержание и методы преподавания в ней отражали исключительно личные предпочтения и предшествующий опыт самих Лихудов. Что же касается московских властей, то с их собственной точки зрения они, видимо, вовсе не основывали какую-то «академию», а просто нанимали учителей-«мастеров», как это делалось и ранее.
Наконец, даже если допустить, что патриарх Иоаким и был, как полагают некоторые исследователи, сторонником программы «просвещения» в целом, поддержка, которую он оказывал Лихудам, неизбежно становилась элементом его политической борьбы с Сильвестром Медведевым: продвигая альтернативный медведевскому образовательный проект, он тем самым демонстрировал свое влияние и свою способность дать окорот оппоненту. Даже месторасположение каменного здания академии было частью политической игры: Иоаким лично выбрал для нее площадку в Заиконоспасском монастыре, настоятелем которого был Медведев, символически обозначая тем самым свое верховенство по отношению к амбициозному монаху и его образовательным затеям108
. Но, несмотря на это, возведение специального каменного здания, как выясняется, не было результатом какой-то особой щедрости со стороны главы церкви. Наоборот, оно стало возможным благодаря творческому присвоению средств, завещанных Мелетием Греком, монахом, торговцем и учителем, на совсем иные цели. Разбогатев на коммерческих операциях, Мелентий назначил Лихудов своими душеприказчиками: монах хотел, чтобы его средства были потрачены на выкуп христиан из турецкого плена и на призрение сирот. Братья, однако, сговорились с патриархом и получили разрешение, вопреки воле покойного, перенаправить 2008 рублей на постройку здания для возглавляемого ими училища109. Иными словами, первое специально предназначенное для обучения здание в Москве было сооружено на частные средства.Царствование Петра I открыло, разумеется, новую эпоху в истории образования в России. Это было время резкого, громадного расширения участия правительства в финансировании обучения: к началу 1720-х годов казна оплачивала учебу уже многих сотен учеников; на эти же годы приходится и активное экспериментирование с новыми организационными формами в образовании. Сам Петр, однако, сформировался, конечно же, в рамках московской традиции обучения через наставничество. В самом деле, как ребенок он и не мог столкнуться с каким-то иным способом обучения: подобно его отцу, Алексею Михайловичу, и его старшим братьям, он учился – разумеется! – не в школе, а у учителя-«мастера»110
. Более того, в его случае наставник этот, Никита Моисеевич Зотов (1645?–1717), был не книжником, не «школьным» учителем, а бывалым приказным дьяком111. Речь, разумеется, не о том, что образование Петра было каким-то устаревшим, поскольку его учил частный наставник: нет, именно так учили принцев и магнатов в Европе на протяжении всего XVIII и даже XIX века; в этом отношении история обучения Петра была совершенно нормальной для его времени и его статуса112. Дело в другом: поскольку у него самого не было (и не могло быть) возможностей лично столкнуться со школьными формами обучения, это не могло не отразиться и на его восприятии – вернее, неготовности к восприятию – «правильной», институциализированной школы.