Митинг начался вовремя. На правом борту выстроился экипаж подводников, на левом — свободная от вахты команда СДК. Примерно поровну, но сразу бросалось в глаза, что у подводников преобладали офицеры, а у надводников — матросы. Командование и выступающие сосредоточились перед ходовой рубкой, а внизу перед башней сбилась кучка гражданского персонала и даже две женщины (та, что помоложе — уже безнадежно беременна) — возвращенцы из Камрани.
Первым выступал командир СДК, капитан второго ранга. Говорил, в основном, о воинском долге, который с лихвой выполнила вторая эскадра, и выражал уверенность, что мы — нынешнее поколение моряков — выполним свой. Говорил толково, с чувством, но аплодисментов не последовало — не к месту они здесь.
Затем слово взял их старпом, который переводил абстрактный долг в более конкретные задачи. Даже упрекнул расчет носовой башни за плохо покрашенный бак «перед входом в историческое место». Но и это было не смешно.
Ветер с налета пытался сорвать непривычные и неудобные фуражки, солеными брызгами то и дело обдавала волна, и в смысл произносимого на баке никто особенно не вникал. В мозгу все настойчивее и требовательнее звучало:
...Не скажет ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы Русского Флага...
В носоглотке что-то непривычно першило. Наверно, это пыталась пробить себе дорогу скупая мужская слеза...
Из всех выступлений запомнился только крупный прокол мичмана: «...и вот, бездарное царское командование погнало советских моряков на убой к Цусиме, которыми командовали безграмотные реакционные офицеры...»
«Гаденыш, — мелькнуло в голове, — хрен с ними, с „советскими“, но ведь не упустил, змееныш, укусить, пусть не советских, но офицеров...»
Прокол заметили все, но никто даже глазом не моргнул. Не то место.
Застопорили ход. К левому борту поднесли венки. По трансляции наконец-то грянул «Варяг». «Варяг», под который военные моряки неизменно шли парадом по Красной Площади, наш старый, добрый, до предела запетый и затоптанный «Варяг»... Но здесь уместен был только он. По корабельной трансляции он звучал убедительнее самой сильной симфонии «живьем» в самом звучащем концертном зале. Его звучание вызвало море чувств и эмоций. Еще больше запершило в горле, еще больше защемило глаза. Кто пальцами, кто кончиком платочка полезли в уголки глаз. Финалом высшего напряжения чувств и мыслей стало коленопреклонение при опускании венков. Здесь руки стали ближе к глазам, да и голову можно опустить.
После минуты молчания встали, надели фуражки и разошлись. Но минуты было мало, и она продлилась автоматически минут до пяти. Столько пронеслось в душе за эти мгновения мыслей и чувств, что говорить было неуместно — не находилось и не хватало слов. Хотелось молчать и думать ВСЕМ. Наверно, всеобщее общение шло на подсознательном, телепатическом уровне. Это воистину было коллективное мышление!
Но жизнь (суета сует) — продолжалась. Надо было идти дальше во Владивосток. Дали команду, дали ход, и пошли. А всеобщая минута молчания, повиснув над Цусимским проливом, осталась позади, как общая мыслеформа уже свершившегося и непоправимого.
БОРЬБА ЗА ЖИВУЧЕСТЬ КАК ОНА ЕСТЬ
В жизни всегда есть место подвигу
БЗЖ ПЛ — она самая борьба за живучесть, естественно, ПЛ, подводной лодки — дело тонкое. С одной стороны — это комплекс мероприятий, направленных на теоретическое изучение и практическую отработку (до автоматизма) приемов и элементов БЗЖ для спасения корабля и экипажа в экстремальных условиях...
С другой стороны — это шахматная блиц-партия вслепую с завязанными глазами, где о ходах противника можно только догадываться. Цена этой партии — жизнь! Может статься, и твоя персональная — единственная и неповторимая, а может статься — и всего корабля с экипажем. БЗЖ — это высшая степень профессионализма, мерило воинского мастерства. Но она неуловима, непонятна и не поддается учету и контролю. Можно выучить назубок все статьи «Руководств...», «Наставлений...», «Правил...» и «Инструкций...», на «хорошо» и «отлично» отработать все первичные мероприятия и учения, а случится чего — и погибнешь ни за грош...