- Вот, это - тот самый сионист. Полез в герои, потому что у него с женщинами не ладится. -После расставания с Аленой в Одессе у меня еще не было женщины. То прощание еще звучало у меня в душе, не оставляя места новому чувству. К тому же Киев - не "брега" с их дикой свободой. Не попадалось подходящей. Да и вообще, сексуальная революция ломала обывателей, подчиняющихся принятостям любой победившей революции, но не меня. Я плевал на ее императивы, в чем не раскаиваюсь. Но плевал все же излишне беспечно. И это оказалось, зря.
- Теперь привез показать нам какую-то "шиксу". Еврейки он не мог найти, тоже мне патриот. Интересно, он хоть спит с ней? Лева, ты у нас красавчик, иди пригласи ее потанцевать, посмотри, будет ли она к тебе жаться.
Конечно, ничего такого не произносилось так, чтобы я или Алена могли это услышать. Но липкие взгляды, кривые ухмылочки, перемигивания, какие-то непонятные посторонним, но принятые в их среде кодовые словечки, явно на наш счет. Я чувствовал себя, как в дерьме, не сомневаюсь, что Алена тоже. Там "на брегах", я наплевал бы на то, что нет формального повода набить кому-нибудь морду и сделал бы это, так сказать по сумме ощущений. Но это были не брега, и это была свадьба моего друга и соратницы и я дотерпел до конца. Я до сих пор не знаю, правильно ли я поступил.
Этой ночью мы страшно долго занимались любовью. Но души наши были немы. На четвертом разе я никак не мог кончить. Это занятие стало уже противным и мне хотелось просто вынуть и прекратить его, но я боялся обидеть Алену. Она оказалась смелей - Давай прекратим это - сказала она.
На другое утро я проводил ее на вокзал. Никаких слов по поводу свадьбы не было произнесено между нами. И даже прощания. Так, до свидания. Но я знал, что вижу Алену в последний раз, даже если задержусь в Союзе еще на годы. Наша любовь, которую не могли убить ни взаимное освобождение, ни мои, а может и ее измены, умерла, залитая обывательскими помоями.
Философия бегающей собачки
Сегодня встретил в Тель Гашомере молодого идиота в форме, . который разряжался по Фрейду. Молотил всякую клейкую и бессмысленную ерунду, обращаясь к людям ему совершенно незнакомым. Говорил громко, почти на крике, сопровождая несмешную свою муть "здоровым, жизнерадостным" смехом и подмигиваниями. Публика посмеивалась над ним. Некоторые острили на его счет весьма зло и ржали , но на него это не действовало. Он не обижался на обидные шутки и не отвечал на них, а продолжал молотить свою ахинею. Это вовсе не был ильфовский "жизнерадостный идиот", Тут вообще слово идиот надо употреблять с осторожностью, ибо как бы самому в таковые не попасть ,так как мы имеем дело с "великой", "революционной", "научной" философией, "освободившей" человечество, и с ее адептом и борцом за ее всемирное торжество. По ходу своей речи, без всякой логической связи с предыдущим и последующим, нормальной связи, принятой в разговорах нормальных дофрейдовских людей, зато с той связью, которая присуща "потоку сознания", "подсознанию" и прочим постфрейдовским достижениям, он изрек "Надо разряжаться! Все, что в тебе есть, надо выбрасывать. Это полезно для здоровья".
Ну, судя по тому, что он из себя выбрасывал, ничего, кроме дерьма, в нем не было, но не в этом дело. Он словно задался целью доказать, что тот, кто не подавляет свои инстинкты, а все выбрасывает из себя, тот абсолютно здоров, а прочие - психи. Его ничего не брало, а вот остальная публика поупражнявшись в остроумии на его счет и поистощив его, как-то приуныла и заскучала. У некоторых был, для вящего торжества фрейдовской теория, явно подавленный вид (ну, следовательно, комплексы и прочее).
Конечно, молодой апостол вряд ли читал самого учителя, и более того, наверное, и имени его не слыхал. Но это неважно. В Союзе мало кто, включая фюреров oт партии, читал Маркса, но это не мешало его доктрине определять тамошнюю действительность. Наш герой, конечно упрощал великого Мессию ( а кто не упрощает, переходя к действию), но пусть мне кто- нибудь докажет, что он искажал суть "учения" или делал из него неверные практические выводы.