Читаем Разделенный город. Забвение в памяти Афин полностью

Если говорить об арбитраже, то в данном случае неважно, имеем ли мы в виду общегреческую практику обращения к частному арбитражу, когда категорический императив состоит в том, чтобы добиться большинства, или же полноценный институт типа публичных арбитров в Афинах[929]; главное заключается в том, что, подобно чужеземным судьям, вмешивающимся в качестве посредников при выходе из гражданской stásis[930], задача любого корпуса арбитров заключается прежде всего в том, чтобы примирить (diálysai) стороны[931].

Но связь с арбитражом становится более проблематичной, если мы попытаемся придать наконийскому институту эффективное функционирование. Мы не можем удовлетвориться утверждением, что таким образом в группе из пяти братьев действительно проводится различие между двумя изначальными «противниками» и тремя гражданами, занимающими позицию арбитров по отношению к первым. Это означало бы забыть, что весь гражданский корпус в целом, а значит, и граждане, считающиеся нейтральными, – те, кого текст характеризует как «все оставшиеся граждане» (toùs loipoùs polítas pántas: ст. 23–24), – будет поделен на группы из пяти, что (даже если вообразить, как это сделала я, желание предотвратить некую общую конфликтность) исключает любой реальный арбитраж: в самом деле, какими арбитрами могут быть те, кто должен разбирать свои собственные распри? И поскольку благодаря обобщению процедуры весь город оказывается распределенным по ряду арбитражных жюри, сам город и становится арбитром самого себя, каковым он может быть лишь фиктивно[932].

Из чего следует, что эта фигура может пониматься только метафорически[933]: да, возможно, это арбитры, но арбитры символические, привлеченные лишь для того, чтобы в действительности ничего не судить, поскольку, как надеются, в городе воцарится согласие. Поэтому, хотя исключение любого реального родства внутри этих групп и позаимствовано из гражданского правила, относящегося к судебной сфере, именно сильнодействующей метафоре единокровности приходится прикрывать собой проблематичную метафору арбитража, а основная деятельность этих братств, каждое из которых является микрокосмом города, как мы уже знаем, будет заключаться в ежегодном отмечании праздника предков и Гомонойи (hoi polītai pántes heortazóntō par’ allálois katà tàs adelphothetías: ст. 32–33).

То, что в этом декрете о примирении последнее слово остается за праздником, вероятно, может нас удивить. Но все и впрямь выглядит так, будто простого упоминания примирительной сходки граждан после stásis достаточно для того, чтобы перейти к праздничной встрече, на что в «Менексене» намекает Платон, когда восхваляет то, как «радостно и по-семейственному» в 403 году «смешались» между собой афиняне из Пирея и из города[934], и еще более поразительным выглядит официальный жест, с помощью которого, придавая этому празднику периодичность регулярного отмечания, наконийцы хотели вписать его в гражданское время. Ибо для города, пребывающего в мире, гражданское время является повторяющимся, бессобытийным и мнящимся безразрывным временем всегда обновляющегося aeí, в соответствии с которым магистраты бесконечно сменяют друг друга во главе города, – именно так мы и будем интерпретировать положение, предписывающее всем последующим магистратам каждый год отмечать этот праздник (hai katà pódas[935] arkhaì pāsai… kath’ eniautón: ст. 29–30). Вполне вероятно, что граждане Наконе полагали, что в свободной от páthos длительности гражданского времени повторения праздника будет достаточно, чтобы отделить воспоминание о примирении от памяти о конфликте, стирая прошлое под настоящим церемонии.

Преуспели они в этом или нет – история, которая нам не известна, и тщетными будут любые предположения на ее счет, тем более что надпись из Наконе нас заинтересовала только потому, что она представляет собой весьма примечательный образец гражданского примирения. Помимо необычайной оркестровки, которой в ней подвергается тема братства, и даже помимо очевидного проекта превратить в tabula rasa прошлое, чтобы отныне подчинить себе время без происшествий, это примирение, на самом деле, заслуживает такого внимания из‐за продуманного двойного отношения, которое оно поддерживает с судебными процедурами – потому что для того, чтобы объявить об исключении реального родства, оно обращается к законам о трибуналах, и особенно потому, что гражданская сплоченность проводится через метафору, имплицитную, но сильнодействующую, арбитража.

Перейти на страницу:

Все книги серии Интеллектуальная история

Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века
Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века

Книга профессора Гарвардского университета Роберта Дарнтона «Поэзия и полиция» сочетает в себе приемы детективного расследования, исторического изыскания и теоретической рефлексии. Ее сюжет связан с вторичным распутыванием обстоятельств одного дела, однажды уже раскрытого парижской полицией. Речь идет о распространении весной 1749 года крамольных стихов, направленных против королевского двора и лично Людовика XV. Пытаясь выйти на автора, полиция отправила в Бастилию четырнадцать представителей образованного сословия – студентов, молодых священников и адвокатов. Реконструируя культурный контекст, стоящий за этими стихами, Роберт Дарнтон описывает злободневную, низовую и придворную, поэзию в качестве важного политического медиа, во многом определявшего то, что впоследствии станет называться «общественным мнением». Пытаясь – вслед за французскими сыщиками XVIII века – распутать цепочку распространения такого рода стихов, американский историк вскрывает роль устных коммуникаций и социальных сетей в эпоху, когда Старый режим уже изживал себя, а Интернет еще не был изобретен.

Роберт Дарнтон

Документальная литература
Под сводами Дворца правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века
Под сводами Дворца правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века

Французские адвокаты, судьи и университетские магистры оказались участниками семи рассматриваемых в книге конфликтов. Помимо восстановления их исторических и биографических обстоятельств на основе архивных источников, эти конфликты рассмотрены и как юридические коллизии, то есть как противоречия между компетенциями различных органов власти или между разными правовыми актами, регулирующими смежные отношения, и как казусы — запутанные случаи, требующие применения микроисторических методов исследования. Избранный ракурс позволяет взглянуть изнутри на важные исторические процессы: формирование абсолютистской идеологии, стремление унифицировать французское право, функционирование королевского правосудия и проведение судебно-административных реформ, распространение реформационных идей и вызванные этим религиозные войны, укрепление института продажи королевских должностей. Большое внимание уделено проблемам истории повседневности и истории семьи. Но главными остаются базовые вопросы обновленной социальной истории: социальные иерархии и социальная мобильность, степени свободы индивида и группы в определении своей судьбы, представления о том, как было устроено французское общество XVI века.

Павел Юрьевич Уваров

Юриспруденция / Образование и наука

Похожие книги

1812. Всё было не так!
1812. Всё было не так!

«Нигде так не врут, как на войне…» – история Наполеонова нашествия еще раз подтвердила эту старую истину: ни одна другая трагедия не была настолько мифологизирована, приукрашена, переписана набело, как Отечественная война 1812 года. Можно ли вообще величать ее Отечественной? Было ли нападение Бонапарта «вероломным», как пыталась доказать наша пропаганда? Собирался ли он «завоевать» и «поработить» Россию – и почему его столь часто встречали как освободителя? Есть ли основания считать Бородинское сражение не то что победой, но хотя бы «ничьей» и почему в обороне на укрепленных позициях мы потеряли гораздо больше людей, чем атакующие французы, хотя, по всем законам войны, должно быть наоборот? Кто на самом деле сжег Москву и стоит ли верить рассказам о французских «грабежах», «бесчинствах» и «зверствах»? Против кого была обращена «дубина народной войны» и кому принадлежат лавры лучших партизан Европы? Правда ли, что русская армия «сломала хребет» Наполеону, и по чьей вине он вырвался из смертельного капкана на Березине, затянув войну еще на полтора долгих и кровавых года? Отвечая на самые «неудобные», запретные и скандальные вопросы, эта сенсационная книга убедительно доказывает: ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК!

Георгий Суданов

Военное дело / История / Политика / Образование и наука
Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза