Читаем Разделенный город. Забвение в памяти Афин полностью

Тем самым этот декрет безвестного сицилийского городка ведет нас обратно к Афинам: действительно, в нем я вижу возможность пролить свет на примирение 403 года в одном из его конститутивных измерений – столь же важном, сколь мало исследованном до этого момента на нашем пути, – возвращаясь к афинскому запрету подавать в суд для того, чтобы удовлетворить требования памяти, восстающей против забвения прошлого.

Глава X

О правосудии как разделении[936]

Война является общей, а справедливость – распрей [díkēn érin]…

Гераклит, DK B80

Сможем ли мы на этот раз наконец попасть в Афины 403 года? Прежде чем перейти к катастрофе конца века, давайте все же ненадолго задержимся в Афинах V века, все еще сильных своей империей и своим господством над Грецией, – в Афинах, где, если поверить памфлетной прозе олигархов, сутяжническая страсть граждан не знала никакой меры[937]. Мы не слишком удивимся тому, что масштабы этого явления гипетрофируются комедией, всегда и по определению готовой критиковать демократию: именно так в «Осах» Аристофана старик Филоклеон, маньяк тяжб, которого собственный сын хочет излечить, снабжая случаями для разбирательства не выходя из дома, считает, что тем самым реализуется одно очень древнее предсказание:

Недаром слышал я, что все дела судаСо временем в домах мы [афиняне] будем разбирать,И каждый гражданин построит у себяВ сенях судилище размеров небольших,С часовенку Гекаты. В каждом доме суд![938]

Разумеется, Аристофан здесь занят своим ремеслом комического поэта, чрезмерно преувеличивая характерную черту, но, даже если никогда не доходило до того, чтобы каждый афинянин организовал карманный трибунал для собственного пользования, как в комической фикции «Ос», тем не менее весь афинский город в классическую эпоху действительно был целиком охвачен отправлением правосудия. И это именно потому, что Афины являются демократией.

По крайней мере, именно эту связь между организацией правосудия и politeía постулирует Аристотель в «Афинской политии», когда в числе трех наиболее «демократических» мер законодателя Солона упоминает

…предоставление всякому желающему возможности выступать истцом за потерпевших обиду; [и] третье, отчего, как утверждают, приобрела особенную силу народная масса, – апелляция к народному суду. И действительно, раз народ суверенен [kýrios] в голосовании, он становится сувереном в гражданской жизни [tēs politeías][939].

И философ добавляет, что если Солон написал свои законы темными по смыслу, то это намеренно, чтобы народ всегда был господином решения (krísis[940]) – пункт, на котором мы сейчас не станем задерживаться, но о нем нужно будет вспомнить, когда мы будем рассматривать глагол krínein и существительное krísis в качестве общепринятых терминов, обозначающих решение в афинских трибуналах. И тот же самый Аристотель, в III книге «Политики» характеризовавший гражданина через его участие в судебном процессе и в магистратах (krísis kaì arkhē), отмечает, что такое определение гражданина должно быть отнесено в первую очередь к демократии[941]; и он также развивает эту идею в VI книге, упоминая в числе главных черт демократии то, что «судебная власть принадлежит всем, судьи избираются из всех граждан и судят по всем делам или по большей части их, именно по важнейшим и существеннейшим, как то: по поводу отчетов должностных лиц, по поводу политических дел, по поводу частных договоров»[942]. И даже Платон в своих «Законах», хотя и критически, как мы увидим, настроенный по отношению к эффективности функционирования афинских трибуналов, заимствует у демократии принципиально народный характер правосудия в сфере обвинения по государственным делам, добавляя, что и в частных делах «по мере возможности все должны принимать в нем участие. Кто не участвует в судебной власти, считается полностью непричастным к городу»[943].

Мятежное правосудие?

Перейти на страницу:

Все книги серии Интеллектуальная история

Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века
Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века

Книга профессора Гарвардского университета Роберта Дарнтона «Поэзия и полиция» сочетает в себе приемы детективного расследования, исторического изыскания и теоретической рефлексии. Ее сюжет связан с вторичным распутыванием обстоятельств одного дела, однажды уже раскрытого парижской полицией. Речь идет о распространении весной 1749 года крамольных стихов, направленных против королевского двора и лично Людовика XV. Пытаясь выйти на автора, полиция отправила в Бастилию четырнадцать представителей образованного сословия – студентов, молодых священников и адвокатов. Реконструируя культурный контекст, стоящий за этими стихами, Роберт Дарнтон описывает злободневную, низовую и придворную, поэзию в качестве важного политического медиа, во многом определявшего то, что впоследствии станет называться «общественным мнением». Пытаясь – вслед за французскими сыщиками XVIII века – распутать цепочку распространения такого рода стихов, американский историк вскрывает роль устных коммуникаций и социальных сетей в эпоху, когда Старый режим уже изживал себя, а Интернет еще не был изобретен.

Роберт Дарнтон

Документальная литература
Под сводами Дворца правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века
Под сводами Дворца правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века

Французские адвокаты, судьи и университетские магистры оказались участниками семи рассматриваемых в книге конфликтов. Помимо восстановления их исторических и биографических обстоятельств на основе архивных источников, эти конфликты рассмотрены и как юридические коллизии, то есть как противоречия между компетенциями различных органов власти или между разными правовыми актами, регулирующими смежные отношения, и как казусы — запутанные случаи, требующие применения микроисторических методов исследования. Избранный ракурс позволяет взглянуть изнутри на важные исторические процессы: формирование абсолютистской идеологии, стремление унифицировать французское право, функционирование королевского правосудия и проведение судебно-административных реформ, распространение реформационных идей и вызванные этим религиозные войны, укрепление института продажи королевских должностей. Большое внимание уделено проблемам истории повседневности и истории семьи. Но главными остаются базовые вопросы обновленной социальной истории: социальные иерархии и социальная мобильность, степени свободы индивида и группы в определении своей судьбы, представления о том, как было устроено французское общество XVI века.

Павел Юрьевич Уваров

Юриспруденция / Образование и наука

Похожие книги

1812. Всё было не так!
1812. Всё было не так!

«Нигде так не врут, как на войне…» – история Наполеонова нашествия еще раз подтвердила эту старую истину: ни одна другая трагедия не была настолько мифологизирована, приукрашена, переписана набело, как Отечественная война 1812 года. Можно ли вообще величать ее Отечественной? Было ли нападение Бонапарта «вероломным», как пыталась доказать наша пропаганда? Собирался ли он «завоевать» и «поработить» Россию – и почему его столь часто встречали как освободителя? Есть ли основания считать Бородинское сражение не то что победой, но хотя бы «ничьей» и почему в обороне на укрепленных позициях мы потеряли гораздо больше людей, чем атакующие французы, хотя, по всем законам войны, должно быть наоборот? Кто на самом деле сжег Москву и стоит ли верить рассказам о французских «грабежах», «бесчинствах» и «зверствах»? Против кого была обращена «дубина народной войны» и кому принадлежат лавры лучших партизан Европы? Правда ли, что русская армия «сломала хребет» Наполеону, и по чьей вине он вырвался из смертельного капкана на Березине, затянув войну еще на полтора долгих и кровавых года? Отвечая на самые «неудобные», запретные и скандальные вопросы, эта сенсационная книга убедительно доказывает: ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК!

Георгий Суданов

Военное дело / История / Политика / Образование и наука
Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза