Так вот… О чём это я? А, ну да… Вышронские жрецы использовали строго первый вариант. Всегда и во всём — судя по тому, что я про них вообще слышал. Не знаю, были ли у них на планете нормальные воспитатели для верных Первояйцу, но судя по тому, как надолго они застряли в средних веках — таковые если и были, то в единичных экземплярах. Жрецы Первояйца лично трактовали системные сообщения, настаивали на безоговорочном подчинении жестоким издевательствам — и понемногу сами, в своей гордыне, брали на себя функции божества, что, конечно, не могло укрыться от простых солдат, а тем более, аристократов.
И, конечно, объяснения вышронских жрецов Первояйца о причинах мора — и дальнейших действиях, которые следует предпринять — вызывали у обычных верующих острый приступ богоборчества на всех уровнях, подрывая и без того невысокую после поражения мораль. А поскольку жрецы ещё и не могли объяснить, что надо делать, чтобы прекратился мор — хотя и честно пытались — то доверие к ним вообще упало ниже плинтуса. Что, в общем, логично… Ведь эти товарищи брали на себя роль выразителей воли Первояйца, а поскольку Первояйцом здесь, в «Жертвах Жадности», выступала система… В общем, ошибались они постоянно. Чтобы объяснить волю системы, надо было сначала понять, что она хитрее Локи, мстительнее Геры, а жестокостью вообще легко переплюнет ветхозаветного Яхве (конечно, в представлении самих древних иудеев). Я-то сам к нему без претензий, если что!..
В результате, не было ничего удивительного в том, что к нам сначала хлынули дезертиры вышронцев, а теперь легко сдавались в плен рядовые бойцы, до того сохранявшие верность.
Двигаясь в сторону лагеря рабов, мы постоянно натыкались на остатки огромных кострищ, в которых сжигались «проклятые» вещи, а ещё на доспехи и оружие, оставленное умирающими от болезни бойцами. И, кстати, трое из четверых пленников были больны. И только своевременное вмешательство Кадета спасло их от будущих мучений (уже в третий раз) и скорой смерти.
До лагеря рабов мы добрались довольно быстро. Подходить близко не стали, устроившись в отдалении, и костров старались не палить, чтобы не привлекать внимание.
Лагерь рабов представлял собой естественную тюрьму — овраг с очень крутыми склонами, по дну которого текла река, с одной стороны ниспадавшая в этот самый овраг водопадом, а с другой стороны — впадавшая в море. Море прикрывал десяток ладей вышронцев, водопад и так был почти неприступный, а вдоль всего склона располагались укрепления, направленные в сторону оврага. Собственно, пяти небольших лагерей на каждом берегу вышронцам хватало, чтобы удерживать тех, кто собрался в овраге.
И начали мы не с лагерей — эти-то никуда не денутся. Начали мы с ладей… Рано утром, когда солнце ещё нерешительно выглядывает из-за края горизонта, как бы проверяя, готовы ли эти букашки лицезреть его прекрасный восход, приданные нашей армии пять больших пушек открыли интенсивный огонь по кораблям. Мы расположились на небольшом скальном мысе — чуть в стороне от оврага и ближайшей крепостицы вышронцев. Причём, благодаря лесному массиву ещё и подобрались незаметно.
Вышронцы, видимо, ожидали всего чего угодно, но только не такой наглости — да ещё и во время мора. Первые три залпа мы произвели по неподвижно застывшим кораблям, на которых ещё и тревогу-то никто не поднял… В результате две ладьи сразу начали заваливаться на бок, медленно погружаясь под воду. Оставшиеся принялись активно шевелить вёслами — прямо как какие-то фантастические сколопендры — и попытались выйти из-под обстрела.
Однако били мы по ним с расстояния метров ста пятидесяти, и пока они сумели уйти на безопасные триста и более метров, где уже сложно было прицелиться по движущейся мишени — ладей осталось всего три. Выжившие после обстрела ящеры спешно плыли к берегу, а у ближайших пяти лагерей с нашей стороны оврага собиралось воинство в три сотни вооружённых бойцов — и ещё парочка решительно настроенных представителей вышронского жречества.
И первый же выстрел из малой пушки в сторону врага обнажил переливающийся барьер… По приказу Борборыча пушкари оставили в покое спешно гребущих подранков — и переключились на пехоту. Ящеры сначала решительно двинулись в нашу сторону, но по мере того, как всё больше снарядов било по щиту, их продвижение начало замедляться. Последней каплей в горькой чаше поражения вышронцев стали ружья, которые буквально завалили щит пулями. После чего один из жрецов, идущих в центре строя, пошатнулся, упал на колени — и щит над его половиной бойцов сразу пропал.