«Неужели вот так и умру, Господи? Неужели не будет для меня больше ничего – ни этого неба, серого и сумрачного, ни этих людей, собирающихся убить меня, но тоже ведь сотворённых Тобою, Господи, из праха, таких же смертных и грешных…»
И тут мне послышалось, что где-то поют. Еле слышные звуки долетали издалека…
Но это была не ангельская, а вполне земная песня, и доносилась она из русского гуляй-города.
Побеждая ужас перед расправой, я узнал слова:
«Это же моя песня! Мои слова!» – От дикой боли, что прожгла ладони, в глазах потемнело.
Боли безразлично, кто её испытывает. Она одинаково нестерпима для всех: и для людей, и для животных. Но человек – единственное существо, способное терпеть самую страшную боль, когда он знает, во имя чего терпит!
Мне было ради чего терпеть. Я прикусил язык, чтобы не закричать и не порадовать собственной слабостью моих мучителей.
«Терпи казак – атаманом будешь», – любил повторять дядька Василь.
«Атаманом мне уже не быть… это ясно. А вот терпеть надо, терпеть! Выдержать все муки, не опозорить казачье имя!»
Но боль всё нарастала, расползалась, овладевала мной.
Человеческое сознание слабее воли. Воля до конца цепляется за жизнь. Разум не может долго переносить боль. Он отказывается воспринимать её, меркнет, обрывается…
Почувствовал, что моё сознание, устав бороться, вот-вот покинет меня, последним усилием я ещё ухватился за тонкую, почти неосязаемую нить надежды…
Светящимся лучиком, связывающим мои мысли и чувства с земным миром и с вечной жизнью, обещанной нам Христом, была песня, сочинённая мной и звучащая на родном языке уже без меня…
Вместо эпилога
Вот и приблизился к финалу «Роман с фамилией». Начиная его несколько лет назад, я и представить не мог, в какие дали заведёт исследование моей родовы.
Всё это время меня не покидал вопрос: для чего ворошу прошлое?
И вроде бы ответ очевиден: чтобы лучше понять, кто я и откуда, как жили мои предки, в каком мире живу сам…
Но разве не важно, кому передам всё, что постиг про земную жизнь, пока путешествовал во времени и пространстве: детям, внукам, каким-то незнакомым, чужим людям?
…Как это ни печально признать, род мой угасает. Его, как и семьи многих соотечественников, упорно прореживал, изводил под корень социальными и природными катаклизмами, войнами и революциями, голодом и болезнями век двадцатый, век железный, неспроста названный «веком-волкодавом».
Прореживал, изводил, но всё же не смог уничтожить.
А вот век нынешний, двадцать первый, куда более циничный и жестокий, вполне может с этой задачей справиться, ибо он, в отличие от века прошлого, нацелен не столько на физическое уничтожение человека, сколько на разрушение его духовно-нравственных устоев, без которых сама человеческая жизнь становится бессмысленной, никчёмной.
Вершители народных судеб, сильные мира сего, словно следуя чьёму-то злому приказу, подыгрывают циничному веку.
Заимствованные на Западе эксперименты с системой образования и отказ от книжной культуры, искажение исторической памяти и пренебрежение к семейным ценностям, культивирование пошлости и бездарности становятся сегодня едва ли не государственной политикой. Разбитные телешоу и масскультура всё больше отупляют и нивелируют людей, лишают их надежды на будущее. Новые властители дум – блогеры и шоумены кликушествуют: эпоха народных героев, поэтов, мыслителей закончилась – наступила эра потребителя! Кажется, ещё немного – и все мы превратимся в зомби, в клонов, в человекоподобных роботов…
Но ведь потребители, обыватели были всегда: в Древнем Риме, в Средние века и в Новое время. Как это ни парадоксально прозвучит, именно они, обыватели, несли на своих плечах историю человечества – сеяли, строили, воевали, женились, рожали и растили детей…
Это простое обстоятельство и вселяет в меня зыбкую надежду: возможно, обыватель – неизменно действующее лицо всех эпох – переживёт и нынешнюю. А если переживёт, то, даст Бог, не утратит способность мыслить, чувствовать, сопереживать, сохранит в себе всё же совестливую душу…
И, значит, для людей на нашей планете жизнь не закончится, род человеческий не прервётся.
Тогда вместе с новыми землянами, сохранённая в их перепутанных генах, непременно будет жить и моя древняя фамилия, которая, как заметил дед Иван, с потолка не берётся.
Родова
Жил-был, слышь-ко, один Обыватель. Самый что ни на есть обычный Обыватель, каковых у нас в каждом околотке, в селе или городишке захудалом сыщется изрядно.
Как того Обывателя звали-величали, мне неведомо. Память не сохранила его имени. Да и зачем, скажите, помнить его имя? Обыватель ведь не был знаменитым человеком…
Родился Обыватель в простой семье таких же обывателей, ничем от других обывателей не отличающихся.
Как же так, не согласится вдумчивый читатель: не может быть, чтобы человек не обладал какой-то особинкой, каким-то своим умением и талантом! Ведь и воробей от воробья отличие имеет.