Все так. Но у колониализма была одна особенность. В эпоху колониализма любая страна, которая не хотела быть завоевана, имела только один способ избежать этого: пойти по пути прогресса и стать Западом. В эпоху колониализма любая страна, которая не хотела быть завоевана, задавала себе тот же вопрос, который в 1731 году задал турецкий первопечатник Ибрагим Мутефферика: «Почему христианские нации, столь слабые в прошлом по сравнению с мусульманами, владеют теперь столь многими землями и даже наносят поражения некогда победоносным Оттоманским армиям?»
Те из незападных стран, которые успели до Второй мировой правильно ответить на этот вопрос, — будь то Турция при Ататюрке или Япония эпохи Мейдзи — начали развиваться.
После Второй мировой система колоний рухнула. У Запада не было отныне никакой возможности прямо или косвенно доминировать над Индией, Замбией или Ираном, когда рядом существовал СССР, всегда готовый помочь несчастным жертвам колонизаторов оружием, деньгами и идеологией. А вопрос: «Что надо сделать, чтобы стать сильными?» — был заменен восклицанием: «Они нас поработили, значит, они виноваты».
Любая война — это смерть, насилие и
По странному совпадению, освободившиеся колонии показывали тем лучшие результаты, чем дольше они находились под властью Великобритании. Индия развивалась лучше, чем Замбия. Африка была отброшена далеко назад, и если во время колонии ВВП Великобритании на душу населения превышал уровень ВВП Замбии в 7 раз, то через двадцать лет разница составляла 27 раз.
И самое удивительное, что это поразительное утверждение: «Они сильнее нас, значит, они хуже. Они богаче нас, значит, они мерзавцы» — не осмелился оспаривать даже сам Запад. Не только либеральные круги, но и правительства Запада сокрушенно повторяли: «Да, мы вас завоевали, поэтому вы слабые и отсталые». Никто не воскликнул: «Черт возьми, мы вас завоевали, потому что вы были слабые и отсталые, иначе это вы бы завоевали нас!»
Крах колониализма остановил механизм внутривидовой государственной селекции, когда выживал самый сильный, а стало быть, самый процветающий — и дал зеленый свет существованию самых чудовищных режимов, которые просто не выжили бы в конкурентной среде.
Ирак или Афганистан управлялись бы лучше, сделай США их своими колониями. Единственный реальный способ разрешить проблемы Африки и Ближнего Востока — это вторичная колонизация. Вопрос только в том, кто возьмет на себя ответственность это сделать: Старый Запад или Китай.
Universal Suffrage
Во-вторых, Вторая мировая война окончательно покончила с имущественным цензом и заменила его
Я думаю, тут многие удивятся еще больше, поскольку им на каждом шагу твердят, что всеобщее избирательное право — это и есть инструмент обеспечения свободы.
Ничуть. Те страны, в которых оформились современные идеи прав личности, неприкосновенности частной собственности и экономической свободы, вне зависимости от того, были они монархией, как Великобритания, или республикой, как США, не имели всеобщего избирательного права, а имели имущественный ценз.
Причем этот ценз не был «феодальным пережитком». Наоборот, ограничение числа избирателей числом налогоплательщиков было общим местом для любых просвещенных мыслителей, от Локка до Маколея. Вы редко где найдете такую желчную критику демократии (то есть системы, при которой голосуют все), как у американских Отцов-Основателей, — от Джеймса Мэдисона, который писал, что чистая демократия «несовместима с правами собственности», до Томаса Джефферсона, скептически заметившего, что «чернь в больших городах способствует чистоте правительства не более, нежели язвы — силе человеческого тела».
Мэдисон и Джефферсон лишь видели очевидное: внедрение всеобщего избирательного права неизменно кончалось катастрофой для свободы. В первый раз его внедрила, руководствуясь руссоистскими идеями об «общем благе», революционная Франция, и дело быстро кончилось гильотиной и баржами, на которых Фуше топил врагов народа в Лионе. Второй из европейских стран его внедрила Германия в 1871 г., при Бисмарке (для мужчин). Железный канцлер строил государство всеобщего благосостояния и справедливо полагал, что патриотичные массы ослабят в рейхстаге влияние всяческих либералов.