А хваленый британский парламент разочаровал. Там мухи дохли на лету. Когда в России зародится народовластие, наш русский парламент будет вроде конвента: с пламенными речами, бурными страстями, стычками, а понадобится – и с головами на пиках. «Гора» бурлит, кричит, клокочет, Жиронда кудахчет, в «болоте» квакают лягушки, а посередине сидит молчаливый Максимилиан, на тонких губах тень улыбки, на носу темные очки, и все смотрят, ждут – что скажет, и скажет ли.
Всё это будет. Обязательно.
Глава четвертая, подробная, потому что историческая
Настоящая встреча, историческая, началась с исторической же сцены. На пороге дома издатель «Колокола» широко простер объятья, и ведущий автор «Современника» в них шагнул. Два поколения российских борцов за свободу символически соединились.
«Старик Державин нас заметил и в гроб сходя благословил?», – с неудовольствием подумал Герцен. Чернышевский выглядел почти юношей – личико гладкое, как щенячье брюхо.
«Современный человек у звонаря с древней колокольни», – думал Джабраил, глядя в близкую, настороженно улыбающуюся бородатую физиономию. Вслух же сказал, весело:
– Мы с вами будто двухглавая гидра революции. Куда ихнему двухглавому орлу против нас?
– Не революции, а эволюции, – сразу же обозначил принципиальное разногласие Герцен, и оба с облегчением отодвинулись, но все еще дружественно держали друг друга за локти. – Революция – средство крайнее. К нему прибегают, когда эволюция невозможна.
– Уж от вас услышать такое я не ожидал, – мягко укорил визави. – Ладно от наших либералов, которые боятся околоточного, но от героя глухих времен, прошедшего через горнило ссылки?
Херр Херцен, всё «горнило» которого исчерпывалось чиновничьей службой в тихой провинции, иронии не уловил и приосанился.
– Да, вам сейчас много легче, и слава богу. Власти готовы идти на уступки. Так зачем же их озлоблять? Надобно взять у них всё, что они готовы дать, а потом видно будет.
Ему хотелось ввернуть что-нибудь лихое, молодежное, демократическое, в духе «Современника». Очень кстати вспомнилась народная proverbe. Даже две.
– Поучимся у свиньи, – тонко улыбнулся он. – Пусть нам сначала дадут место у стола, а нижние конечности на него мы водрузим потом. Поспешишь – выйдет шиш.
– Помилуйте, – засмеялся Джабраил. – Где барину тягаться с поповским сыном по части плебейских присказок?
Да разразился целым фейерверком поговорок. Все их Александр Иванович слышал впервые.
– Кто медленно шагает, тот быстро отстает. Медлить – дело не избыть. Еду к обеду – к ужину приеду. Кто зявится – без порток останется. Матрена колебалась – так девкой и осталась.
Тут вышла прятавшаяся в прихожей Наталья Алексеевна. Эффектно – с засученными рукавами, перепачканными землей руками, в стратегически скромном платье «симплиситэ», с немного растрепанными волосами.
– Ах, это вы! – воскликнула она. – Я совсем забыла, что вам назначено. Что ж ты, Искандер, не напомнил? Заработалась на огороде. У меня принцип: всё, что можно произвести собственным трудом, делаю сама. Выращиваю, шью, стираю.
И сразу поставила себя предводительницей – увела застрявших на крыльце мужчин в гостиную.
Блюдца, чашки, вазочки запорхали над скатертью, ложечки-ножички звонко разлеглись по местам, а самовар Наталья Алексеевна грациозно раздула сафьяновым сапожком. Одним словом, «во всякой одежде красива, ко всякой работе ловка».
Поговорили о крестьянской реформе, о видах на конституцию, о прекрасной России будущего. Немного поспорили о том, следует ли считать крестьянскую общину проявлением стихийной расположенности русского народа к коммунизму либо тормозом развития свободной инициативы. Но до столкновения не дошло. Собеседники были дипломатичны, резкостей избегали и всячески выказывали взаимную симпатию. Договорились прекратить публичную пикировку между «Современником» и «Колоколом» – незачем радовать своими раздорами реакцию. Дружно поругали Бакунина, который обоим не нравился, – это еще больше утеплило атмосферу.
Наталья Алексеевна в разговоре не участвовала, но тонко улыбалась и иногда качала головой. Подбородком опиралась на кисть, из-за чего широкий рукав опустился, снова выигрышно обнажив локоть. Рука была точеная.
Леди и два джентльмена пьют чай[86]
«Дед размягчился, пора», – сказал себе Джабраил и приступил к делу.
– Я знаю, у вас был мой ученик по саратовской гимназии, дорогой мой товарищ Павлуша Бахметев. Горячей, чистой души человек. Сколько с ним было говорено о революции, о социализме!
Герцен нахмурился, догадываясь, куда выворачивает разговор.