Я лишь внутренне почувствовала, что работа Юнга о метаморфозах и символах либидо привнесет в интеллектуальный треугольник такое напряжение, которое потребует от каждого из нас проявления завидного мужества, чтобы с честью и достоинством выйти из непростого положения.
Я не могла себе представить, как отреагирует Фрейд на работу Юнга и как сложатся дальнейшие отношения между ними.
Ведь Фрейд рассматривал причины возникновения неврозов через призму эдипова комплекса и основной акцент делал на взаимоотношениях между отцом и сыном, где страх кастрации приводил к возникновению различного рода инфантильных фобий. Юнг же уделил основное внимание материнской символике, образу матери, страстному томлению и великой тоске по матери, страху перед ужасной матерью (Эдип разгадывает загадку Сфинкса – дочери Ехидны, смешанного существа, представляющего до пояса достойную любви прекрасную деву, а ниже пояса – отвратительную змею, превращенную запретом кровосмешения в нагоняющего ужас зверя).
С точки зрения Фрейда, человеческая цивилизация с ее религией, нравственностью, общественным устройством и социальными институтами началась с великого исторического события – отцеубийства в первобытной орде, когда изгнанные братья объединились между собой и убили отца, единолично распоряжавшегося имеющимися в орде женщинами.
В понимании Юнга мир создается из матери посредством жертвоприношения, благодаря которому у нее отнимается сексуальность, в результате чего сливаются воедино убиенная матерь-смерть и жизнетворящая родительница-мать, а человек становится сам для себя собственным убийцей, жрецом и жертвенным ножом.
Вот что писал Юнг в отношении человека:
«В начале жизни человек болезненно отрывается от матери, от родного очага, чтобы в непрестанной борьбе достигнуть доступной ему высоты, не видя величайшего своего врага, скрывающегося в его же собственном сердце – смертоносное томление по той пропасти, которую он несет в себе самом, стремление потонуть в источнике, давшем ему жизнь, быть поглощенным матерью. Жизнь его есть постоянная борьба со смертью, труднейшее и преходящее освобождение от подстерегающей его ночи. Смерть же не есть враг внешний, а его собственное стремление к тиши и глубокому покою небытия, к сну без видений в лоне становящегося и преходящего… Если он хочет жить, то должен бороться и пожертвовать своей обращенной вспять тоской, чтобы достигнуть высочайшей доступной ему точки. Когда же он достиг полуденной высоты, ему снова предстоит жертва – жертва его любви к этой своей высоте, ибо остановиться он не может».
Нетрудно заметить, что в этих не лишенных блеска рассуждениях Юнга присутствуют те идеи о смерти и становлении, которые я высказала в своей рукописи о деструкции и становлении. Другое дело, что он добавил еще один штрих, связанный с жертвенностью, хотя в своей рукописи я ставила вопрос о жертвенности Христа.
Но я подумала совсем о другом – о возможной реакции мэтра психоанализа на эти мысли.
Разве мог Фрейд согласиться с подобным пониманием Юнгом либидо и цикла человеческой жизни?
К счастью, первая реакция мэтра на работу Юнга о метаморфозах и символах либидо была довольно спокойной. По крайней мере внешне, на поведенческом уровне он не предпринял ничего такого, что могло бы взорвать изнутри наш интеллектуальный треугольник.
Во всяком случае, в то время Фрейд не выступил, насколько я знаю, с публичной критикой взглядов Юнга. Он был весьма корректен и по отношению ко мне: не задавал неприятных для меня вопросов, не спрашивал о том, что я думаю по поводу работы моего научного руководителя и друга.
В свою очередь, я тоже не спрашивала Фрейда о его мнении по поводу книги Юнга, хотя, разумеется, мне хотелось услышать его соображения на этот счет. Мне представлялось, что два одаренных и неординарно мыслящих человека должны сами разобраться во всем, что касается как дискуссионных вопросов, так и личностных переживаний по этому поводу.
Помимо их разногласий, связанных с пониманием либидо, мне хотелось также узнать мнение Фрейда о жертвенности, которой был посвящен заключительный раздел работы Юнга.
Этот аспект имел для меня особое значение, так как наряду с чисто личностным переживанием он таил в себе скрытый подтекст. Он касался не только феномена жертвенности вообще, но и выявления того, почему, для чего и с какой целью Юнгу необходимо было поднимать вопрос о жертве.
Жертвоприношение
Я обратила внимание на то, что, рассуждая о жертвенности смерти и воскресении Христа, подобных самопожертвованию солнца, добровольно ломающего оплодотворяющий скипер, Юнг уже в который раз сослался на материал моей статьи о случае шизофрении, на слова одной из моих пациенток, которая говорила будто «Бог пронзает землю лучом».