– Нет! – уверенно ответил градоначальник. – Прошлое у Франческо небезупречно, но его уже давно забыли, а сейчас он достаточно богат, чтобы ввязываться в какие-либо тёмные истории. Уверяю вас, ваше превосходительство, сейчас он совершенно безупречен, – распинался Климович, прикидывая в уме, сколько можно будет содрать с Франческо за это адвокатское выступление.
– А как у вас в городе обстоит дело с революционной деятельностью? – поинтересовался Лыкошин.
– Вы сами, ваше превосходительство, знаете: революция – это хронический процесс в любом государстве, – ответил уклончиво Климович. – Везде есть довольные и недовольные. Между прочим, Франческо не раз помогал нам вылавливать «товарищей» в тот момент, когда они уже сидели в шаландах, готовясь отплыть за пределы Российской империи. В этом отношении он вернейшая опора существующего порядка и законности.
– Значит, вы считаете, что он не участвовал в организации побега заключённых из крепости? – справился Лыкошин.
– Да, убежден в этом, – подтвердил Климович. – У меня есть сведения, что это дело таманцев! Там имеется ненадёжный элемент, с которым трудно бороться, так как казачье начальство не желает идти нам на помощь.
Генерал понял, что потерпел в городе полную неудачу, и с хорошей миной при плохой игре поспешил принять приглашение гостеприимного хозяина к столу.
Около двух месяцев продолжалось следствие по делу о побеге заключённых из Керченской крепости. Но так и не удалось выяснить, кто такие были Гордеев и его жена Матрёна, кому принадлежало судно, которым воспользовались беглецы.
Виновными были признаны, прежде всего, Саблин, затем Борейко, а также Шредер, Фирсов и Суетнёв.
Царским приказом Шредер был уволен в отставку, Фирсов переведён с понижением в одну из среднеазиатских крепостей. Суетнёв отделался выговором в приказе.
Выездная сессия Одесского военно-окружного суда признала Борейко виновным лишь в том, что он выпустил заключённых с форта. Принимая во внимание боевые заслуги и тяжёлые ранения, а также первую судимость, суд приговорил Борейко к двум месяцам ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте и лишением тех прав и преимуществ, которые были установлены для участников порт-артурекой обороны в отношении сокращения срока выслуги лет на пенсию и быстроты продвижения по службе.
Дело Носова рассматривалось отдельно. Он был приговорён к пяти годам тюремного заключения, но по амнистии срок наказания был сокращён до двух лет, с зачётом срока предварительного заключения.
При конфирмации приговора командующий войсками Никитин снизил срок ареста Борейко до двух недель. Одновременно штабс-капитан переводился в одну из вновь формируемых под Москвой тяжёлых артиллерийских бригад.
…В солнечный, жаркий июньский день Борейко покидали негостеприимную Керченскую крепость.
Перед отходом поезда на вокзале появились Спиртов с огромным букетом цветов и Савельев.
– Это вам от вашего верного поклонника, – протянул Спиртов цветы Ольге Семёновне.
– Большое спасибо, Ольга Семёновна, и вам, Борис Дмитриевич, за помощь, – взволнованно проговорил писарь Савельев. – Вчера я сдал последний экзамен на первый классный чин.
– Поздравляю! – дружески потряс его руку Борис Дмитриевич. – Желаю вам быстрого продвижения по службе.
– И я очень рада за вас! – улыбнулась писарю Ольга Семёновна.
– А знаете, кто вовлёк Носова в дело о побеге и увёл следствие в сторону? – лукаво прищурился Савельев.
Видя, насколько всех заинтересовал его вопрос, он сказал вполголоса, доверительно:
– Это фельдшер Дорохов придумал. Он же написал и анонимное письмо, а я это письмо подсунул Лыкошину.
– Ну и ловкачи! – рассмеялся Борейко.
– Главное, что всё закончилось благополучно, – заметила Ольга Семёновна.
…Прозвучал третий звонок.
Целуя на прощание руку Ольге Семёновне, Спиртов передал ей небольшой, свёрнутый вчетверо листок бумаги.
– Это вам, – шепнул он. – Занёс Алексеев, просил передать.
В купе, когда поезд уже тронулся, Борейко прочли коротенькое послание, написанное размашистым, грубоватым почерком Петровича:
«Всего наилучшего, дорогие! Привет и большое спасибо от ваших друзей из Самсуна!»