Раевская Яна Петровна, студентка третьего курса технического вуза, была осуждена по сто пятьдесят восьмой статье УК — квартирная кража со взломом. По протекции своего отца она, как и ее подруга Мерешко, подрабатывала диспетчером в охранном агентстве. Однажды одну из охраняемых квартир — очень богатую — все же ограбили. Вынесли много ценностей. Когда стали проверять, почему не сработала сигнализация, выяснилось, что сигнал все же был — сработал в смену Раевской, но диспетчер его блокировала. Надо сказать, что сыщикам очень повезло: систему, отслеживающую и фиксирующую действия диспетчера, установили буквально на днях. Яна Раевская о ней просто не знала.
Позже среди ее личных вещей нашли записи, касающиеся той самой квартиры: кто в ней проживает, перечень ценных вещей, а также время, когда квартира пустует. Приговор — два года условно.
— Никто из подельников просто не рассчитывал, что на Раевскую вообще падет подозрение.
— А подельники действительно были? — уточнила Катя.
— Да уж точно были! Раевской двадцать лет тогда едва исполнилось, не додумалась бы она сама до такого. У меня даже догадки были, кто это, данные этих людей я вам дам. Только она никого не сдала. Ладно я — зеленый совсем был, но ее допрашивали и опера, которые таких экземпляров раскалывали, до которых Раевской расти и расти… Но и они ничего от нее не добились.
В глазах бывшего дознавателя мелькнуло уважение к Яне Раевской.
Больше ничего существенного Андрей не вспомнил.
По крайней мере, понятно, зачем Раевской понадобилось присваивать фамилию Мерешко: схема проникновения в богатый дом под видом няни наверняка использовалась не единожды, глупо было надеяться, что родители наймут своему ребенку гувернантку с судимостью. Пусть даже условной.
В Старогорск Катерина в тот вечер не вернулась. Пока ехала к маме, где собиралась переночевать, и мучительно продумывала телефонный разговор с Трухиным. Выйти завтра на работу она никак не могла, так как утро рассчитывала провести в районном суде Москвы и изучить дело Яны Раевской. А пока главной задачей было уговорить Трухина продлить командировку хотя бы на день. И только набирая номер начальника, Катя поняла, что выпросить что-то у него практически нереально…
— Константин Алексеевич, я остаюсь в Москве еще на день, — категорично заявила она, едва поздоровавшись.
Трухин не знал, что ответить: то ли не ожидал такой наглости, то ли смотрел телевизор перед сном и не сразу понял, чего от него вообще хотят.
— Но… у нас же полно другой работы… и потом, если вы за два дня не нашли даже зацепки, смысл оставаться еще?
— Зацепки есть, — поспешила заверить Катя, — завтра я как раз и собираюсь их подтвердить.
Трухин окончательно вспомнил суть проблемы и был уже непреклонен:
— Послушайте, Екатерина Андреевна, вы слишком увлеклись этим делом. В конце концов, убийство произошло не в нашем районе, даже не в нашем городе! Дело Фарафоновых, которое хоть как-то привязывало к нам убийство, закрыто! Я завтра же свяжусь со Следственным комитетом Санкт-Петербурга, пусть забирают все материалы себе. Сегодня же возвращайтесь в Старогорск — у нас полно действительно серьезной работы!
Катерина давно уже ожидала чего-то подобного, так что, не особо удивившись, холодно спросила:
— На каком основании?
— Что?
— На каком основании вы меня отзываете? Если вы заберете дело, я вынуждена буду обратиться в прокуратуру, где вполне могут предположить, что вы срываете следственные действия в связи с личной заинтересованностью в деле.
Начальник опешил:
— Да вы… Да что вы себе…
— Это только предположение, Константин Алексеевич, но этим вопросом непременно зададутся, — поспешно добавила Катя.
Полное немого возмущения молчание начальника она восприняла как согласие и, попрощавшись, положила трубку.
Когда Константин Алексеевич не мог чего-то добиться от подчиненных или чего-то не понимал, он тут же, даже не пытаясь еще раз все обдумать, бросался звонить своему заму. Потому Катя, нажав отбой, не выпустила телефон из рук и ждала входящего звонка. Она надеялась на понимание со стороны хотя бы Ваганова, но не рассчитывала лишь на него — она следователь, процессуально независимое лицо, справится и без его поддержки.
— Екатерина Андреевна, что вы сказали Трухину? — в голосе Ваганова была смесь изумления и иронии. — Очень уж он разгневан. Предъявлял мне претензии, что я разбаловал следователей своей мягкостью.
Невольно Катя усмехнулась: только Трухин мог назвать Ваганова человеком мягким.
— Может быть, я действительно разговаривала с Константином Алексеевичем резко, но мне нужен этот дополнительный день командировки, чтобы попасть в архив суда.
— Надеетесь, что подельники Раевской, которых она укрывала пять лет назад, причастны и к ограблению Фарафоновых?
— И к убийству самой Раевской тоже! — торопливо добавила Катя.
— Зачем вам это? Это что-то личное? — помолчав, спросил Ваганов.