Врачей реанимации часто вызывают в другие отделения, как правило несколько раз за дежурство. Поэтому реаниматологов в нашей больнице знали все. И у каждого была своя репутация.
Виталий Кимович даже на самый срочный вызов шел неспешной походкой, он вообще никогда не суетился и никуда не торопился. Поэтому все знали, что лучше сделать самому, чем дожидаться Кимыча.
Но той ночью Кимыч установил абсолютный рекорд больницы по скоростному перемещению из реанимации в нейрохирургию.
Со стороны это выглядело так, что не успел Ваня повесить трубку на рычаг, как тут же в ординаторской нейрохирургии нарисовался Кимыч с перекошенным от злобы лицом. Не удивлюсь, если при этом запахло серой. Такая прыть очень впечатлила Винокурова, он знал Кимыча сто лет. Особенно удивился Винокуров, когда Кимыч потащил Ваню прочь из ординаторской.
— Постойте, куда же вы? — изумленно, пытаясь их догнать, кричал вслед растерянный Винокуров. — А как же больной? У него же пневмония! Вы же сами диагноз поставили!
— Пневмония? — злобно через плечо огрызнулся Кимыч. — Пневмония не реанимационная ситуация, вызывай терапевта! Диагноз ему поставили, ага! Ты еще буфетчицу нашу позови, она тут всем диагнозов наставит!
И уже все понявший бедный Винокуров остановился и отчаянно завопил:
— Я этого так не оставлю! И по поводу всей этой безобразной ситуации обязательно составлю подробный рапорт!
— Вольному воля! — объявил Кимыч, добежав до лифта. Он затолкал туда Ваню, и они уехали.
— Теперь, Моторов, сиди здесь и карауль Ванюшку, пока он опять на вызов не учесал! — без тени улыбки произнесла Ленка Щеглова и пошла в сестринскую передохнуть.
Маринка посмотрела на меня с сочувствием, но и ей нужно было идти. Отправилась своих перестилать. Так всегда, первая смена драит, вторая перестилает. Вторая смена, она самая тяжелая.
Вообще я про специфику нашей работы, особенно про санитарскую ее часть, мало кому рассказывал. Все хотел, да никак не соберусь. Потому как, кроме меня, боюсь, никому это не интересно. Ну что же, буду говорить сам с собой.
Медсестры и медбратья реанимационного отделения всегда считались самым квалифицированным средним медицинским персоналом больницы. Даже сестры операционные и анестезистки уступали своим коллегам из реанимации по широте умений и знаний. Я, например, только одних клизм умел поставить сто пятьдесят два вида.
Кроме того, в нашем отделении большинство сестер и братьев запросто могли производить кучу сугубо врачебных манипуляций, причем весьма специфических и сложных. В отделении стояла гора всевозможной аппаратуры, с которой тоже надо было уметь обращаться, и с этим ни у кого не возникало проблем. Хотя что касается нашей старшей Надьки, тут уж не поручусь.
Но мало кто догадывается, что львиную долю нашего повседневного труда составляли примитивные обязанности санитарки.
Не знаю, в чьей гнилой башке рождались циркуляры, расценки и нормативы, но количество санитарских ставок в реанимации было резко лимитировано. Собственно санитарок у нас было всего три. Две буфетчицы и сестра-хозяйка, представитель санитарской аристократии. Как раз именно они санитарской работой не занимались вовсе.
Всю грязную и тяжелую работу с самого начала спихнули на медсестер, а я уже говорил про их безропотность, которую, впрочем, нельзя было объяснить только ожиданием московской прописки. Почти все они были из деревень, а в колхозах жизнь если и отличалась от времен крепостного права, то лишь в худшую сторону. Управлять такими людьми было очень легко. Начальство привыкло к этой покладистости, и когда у нас, молодых, стали возникать вопросы и нарастать недовольство, это поначалу весьма жестоко подавлялось.
Основная проблема заключалась в том, что больные в реанимационном отделении не обслуживали себя, даже частично.
У большинства отсутствовало сознание и самостоятельное дыхание. Примерно как у пациентов в операционной во время наркоза, только там их пребывание было кратковременным.
Наши больные в подобном состоянии лежали у нас днями, неделями, а некоторые и месяцами. Уход за ними становился основной задачей. Тем более что это было время до массового внедрения в повседневную жизнь памперсов, не говоря уже о кроватях типа «Клинитрон».
За все мои десять лет работы в отделении я запомнил только двух больных, что на своих ногах дошли до туалета. Большинство не пользовалось даже суднами, потому что судно нужно еще и попросить. А так как работа была весьма интенсивная, кровавая и даже грязная, то драить блок и перестилать больных можно было бесконечно.
Мне представляется, что площадь вымытого мною пола в Семерке была куда больше той палестинской территории, которую, по мнению европейских либералов, оккупировал Израиль.