Щеглова не успела переварить всю эту информацию: не прошло и пяти минут, как двери лифта снова распахнулись, и оттуда вылез все еще свирепый Кимыч. Вдобавок он выволок за собой Ивана, который хоть и вяло, но сопротивлялся. Ленка успела заметить, что на плече у Вани реанимационная сумка, а на шее фонендоскоп.
Она решила проследить за расправой и в случае чего вмешаться. Первым делом Кимыч вырвал из рук Вани сумку и забросил ее в пультовую. Затем он сорвал с него фонендоскоп. Так обычно в кино показывают расправу над теми, кто изменил присяге, когда перед строем с них срывают ордена и эполеты. По закону жанра Кимычу за неимением шпаги нужно было еще сломать над головой несчастного Ваньки швабру, но вместо этого Кимыч поступил неожиданно и вместе с тем очень разумно.
Оставив Ваню стоять в коридоре, он сбегал в ординаторскую, вернувшись с подушкой и одеялом. Быстро постелив в «харчевне», Кимыч подвел Романова к ложу и молча показал на кушетку пальцем.
Иван так же молча, благоразумно не вступая в дискуссии, разулся, лег, накрылся одеялом и моментально уснул. Намаялся за сегодня.
Кимыч, убедившись, что Ваня спит, сходил за своей трубкой, набил ее, раскурил и, уже успокоившись, поведал Ленке и проснувшейся Маринке о событиях, произошедших за последний час.
В нейрохирургии затяжелел больной. Его мы держали пару дней у себя в первом блоке после удаления гематомы мозга. Когда он стабилизировался, нейрохирурги забрали его к себе. Но сегодня к вечеру состояние ухудшилось: поползла температура, появилась одышка. Все нехитрые действия, что предприняли в отделении, эффекта не дали.
Ночью ситуация лишь усугубилась, и дежурный нейрохирург решил, что пора вызывать на консультацию реаниматолога.
В ту ночь дежурным нейрохирургом был Винокуров. Как и все врачи его профиля, он был человеком серьезным, чтобы не сказать — жестким. Наверное, когда каждый день копаешься инструментами в человеческом мозге, меняется отношение к жизни. Он позвонил в ординаторскую реанимационного отделения по номеру 266. Никто не подходил. Винокуров терпеливо слушал гудки, но ответа так и не последовало. Тогда он подождал немного и перезвонил. С тем же результатом.
«Странно, — подумал Винокуров, — никого нет, может быть, у них запарка?» В реанимации подходили всегда, в любое время дня и ночи.
Тогда Винокуров позвонил по следующему телефону, который был напечатан в справочнике, — 265. Это был номер второго блока.
Сначала тоже никто не подходил, но все же, хоть и не скоро, ему ответил приятный мужской голос:
— Реанимация, второй блок!
— Реанимация! — обрадованно воскликнул Винокуров. — Нужна срочная консультация в нейрохирургии, палата 1136!
Иван знал, что это серьезный звонок, и решил поступить по инструкции.
Он дошел до ординаторской и начал трясти Кимыча. Он тормошил его долго и интенсивно, но безуспешно: видимо, на тот момент концентрация барбитуратов в крови у Кимыча была еще высока.
Отчаявшись его разбудить, Ваня переключился на Волохова. На какую-то долю секунды ему даже почудилось ответное Витино движение, и тогда, поднатужившись, он выволок его в коридор и поставил у двери. Витя, не говоря ни слова и не открывая глаз, мягко стек по стене на пол. Иван почесал в затылке и, опять приложив немалые усилия, доставил Волохова в исходную точку, то есть на диван.
С минуту Иван постоял в задумчивости. Действительно, интересная какая ситуация! Будто злая колдунья из сказки явилась сюда и переколола наших докторов своим дурацким веретеном. А консультация в нейрохирургии не простая, а срочная!
И тогда Ваня принял решение. Он взял в «шоке» фонендоскоп, а в пультовой — реанимационную сумку-укладку для вызовов, не говоря ни слова Ленке Щегловой, которая копалась в своем блоке, вызвал лифт и нажал кнопку одиннадцатого этажа.
Вот не зря многие у нас считали Ивана настоящим мужиком.
Винокуров еще с вечера пребывал в состоянии сильнейшего раздражения. Одно дело, когда занимаешься своей работой, то есть сверлишь череп, вскрываешь твердую мозговую оболочку, обнажаешь мозг, доходишь до гематомы, убираешь ее, ко всем чертям, потом сверлишь второй череп, опять вскрываешь твердую мозговую оболочку…
Но когда его, опытного нейрохирурга, вынуждают заниматься всякой ерундой, тут и святой взбесится! Не надо было так рано забирать этого больного из реанимации. А все эти реаниматологи! Торопятся побыстрее койку освободить. Подержали бы его у себя еще несколько дней, уж не развалились бы. Вот что ему сейчас со всем этим делать? Всю ночь около больного сидеть с тонометром в руках?
Если хирург хочет до пенсии сохранить твердую руку и острый глаз, он должен ночью спать. Даже на дежурстве. На дежурстве можно не спать только по трем причинам. Если идет операция — это раз. Выпивка — это два. Бабы — это три.
Винокуров выпивал очень умеренно, а романов, даже мимолетных, в больнице не заводил.
А когда наступило три часа ночи, он решил, что пора и честь знать. Это в реанимации могут всю ночь куковать! К тому же они сами виноваты, перевели больного раньше времени. Сами виноваты, вот пусть теперь и отдуваются!