— Что ж, — сказал Пашков, — войско у нас великое. Принимаю твоих людей. Ты, Иван Исаич, моей правой рукой станешь. Дело у нас одно — и сражаться будем рука об руку.
— Прав ты, Истома Иваныч, главный над войском один должен быть. Да только, вишь, людей-то у меня вдвое больше твоих. Море в реку не впадает. А стало быть, давай ты мне свои отряды, я же тебя первым помощником сделаю.
Скрипнул зубами Пашков, да пришлось подчиниться.
— Будь по-твоему. Согласен. И коли так, оставляю тебе коломенский лагерь. Своё войско уведу за три версты. — Он повернулся, зашагал прочь.
Новый лагерь Истома разбил на том месте, где речка Котёл впадала в Москву-реку.
В тот же день вечером привели к Болотникову человека. Себя он не назвал, сказал только, что дело его лишь воеводы касаемо.
— Кто ты и зачем пришёл? — спросил Болотников.
— Не выдай, батюшка, я те всё расскажу. — Человек упал в ноги.
— Встань. Подойди сюда… Говори.
— Я из холопов Пашкова Истомы Иваныча. И брат мой Сенька у него ж… — И замолк.
— Ну?
— Нс выдай, Иван Исаич… — Незнакомец опять повалился на пол. — Дело наше холопье — господину служить… Смею ли…
— Кому сказал, встань, — рассердился Болотников. «Эк забит. Будто лист осиновый трясётся». Он приподнял холопа: — Не пужайся, коли пришёл. Говори, я слушаю.
— Возьми нас к себе, Иван Исаич. Шибко крут хозяин наш. От батогов да кнута, чай, ни на ком живого места не осталось. Глянь-ка. Он задрал на спине рубаху.
Помрачнел Болотников: рубцы, рубцы… Вспомнилась турецкая галера, свист кнута. Вон как обернулось — идёт он волю мужикам добывать, а в его же войске господа холопов секут. Да поди поговори с Пашковым! «Мои, — скажет, холопья. Что хочу, то и ворочу». Призадумался Болотников.
Холоп кашлянул:
— Стало быть, что? Не откажи, батюшка.
— Да как мне вас взять? Ежели он не отдаст — силой забрать? Он же союзник мой, воевода.
— Правдой-неправдой, а забери. Хочешь, сбегём к тебе. Войско-то у тебя великое — затеряемся. Христом-богом прошу!
— Добро, — кивнул Болотников.
А па тебя, Иван Исаич, — холоп перешёл на шёпот, — держит Пашков камень за пазухой. Ждёт часа, когда вытащить. Лихо, вишь, помышляет.
— Пошто?..
— Ты о том Сеньку спроси. Ему ведомо: он-то при господине. Мы с ним завтра об эту пору воротимся.
Но ни Сенька, ни брат его на следующий день не появились. Поймали их люди Пашкова, забили насмерть.
БЕССОННАЯ НОЧЬ
С высокого берега задумчиво смотрел Болотников на Москву-реку, что широкой серой лентой тянулась внизу.
Вот почти и сбылась его мечта. Привёл он народ под стены столицы. Шутка ли — семьдесят городов заодно с Болотниковым. Сколько мужиков вздохнули вольно, сколько земли поотбирали у господ.
Болотников окинул взором свой лагерь. Шатры, кони, обозные телеги, огни костров. Людские голоса сливались в многотысячный гул. Море-океан людей. И не только простой люд здесь собрался. У Болотникова теперь в подчинении были и дворяне, и атаманы казачьи, и князья. Вот ведь как всё обернулось. И князь Телятевский тоже заодно с Болотниковым, Иваном Исаевичем величает своего бывшего холопа, а раньше-то Ивашкой кликал…
Всё это так. Но поди-ка возьми Москву. Близок локоть, а не укусишь. Стены вон каковы: высокие, крепкие.
«Нет, — размышлял Болотников, — приступом Москву не возьмёшь. Нужно полным кольцом её охватить. Замкнуть, словно на замок. Чтоб ни одна живая душа ни туда ни сюда».
Долго стоял на берегу Болотников. Вот уж и ночь надвинулась. Стих гул над лагерем. Поугасли костры. Лишь те горели, возле которых несли свою стражу дозорные.
Наконец направился Болотников к себе в шатёр, но уснуть не мог. Сон не шёл. «Вот поднять бы народ в самой Москве», — беспокойно думал Болотников.
А в Москве в своей опочивальне тоже не спал царь Василий Шуйский.
Ой не по-царски ему дышалось! Чувствовал он себя то зверем загнанным — вот-вот схватят, то узником жалким — заперли его в темницу, тесно там, черно и душно, а на свет божий не выйдешь.
Окружил он свои хоромы стрельцами надежными, а всё заговор ему мерещился боярский. Чу!.. Что за шорох?.. Не убийца ли с ножом крадётся подосланный?
Вскакивал царь с постели в холодном поту… Нет! Никак, мышь окаянная пробежала. Долго стоял царь посреди опочивальни, прислушивался. Потом шёл сам проверять стражу.
А то чудилось ему — бежит по московским улицам толпа. С топорами, дубинками, вилами. Крики… Неужто открыли ворота Ивашкиной голытьбе?
Опять шёл царь Василий к стражникам — велел лезть на колокольню да смотреть, всё ли в порядке в городе.
Недовольно шепталась стража:
— Ишь, государя-то угомон не берёт.
Не находил себе места Шуйский. Всё думал, где бы ещё войско добыть, на кого опереться. Надежда была на Смоленск, Тверь и северо-восточные города.
Пока что Москва держалась.
«Но как дальше быть? — прикидывал царь. — Хлеб дорогой — народ волнуется, служилых людей мало, казна пуста… Хорошо, хоть северные дороги не захвачены: Может, придёт подмогало?»