Читаем Скучная история полностью

Привезли под ворота, дверь открыли

внедорожника черного, спихнули

груз вдвоем, матернулись (было слышно),

дальше волоком – и стучат лопаты,

и дыханье нечистое со свистом

из прокуренных легких вырывалось.

Развернули куль, бухнулось на землю

тело женское. Головой о камень

и костями о землю – звук раздался.


      18


Кто ты, бедная, что за преступленье

совершилось сегодня над тобою:

месть? разбой? Вряд ли… Кто он, твой насильник?

Он из этих ли двух? А может, оба.

Похоть ты им внушала – отвращенье

вызываешь теперь, все твое тело…

Зарывают – торопятся, с оглядкой,

а не как нужно с мертвой обращаться.


Завтра пусть Питирим что пропоет тут,

чтобы не как собаку – по-людски чтоб…


      19


Ночью темной, осеннею чуть сам я

этим мрачным рабочим не попался,

а то можно ведь прикопать обоих –

уже мертвую и еще живого.

Кто тут будет искать – труп среди трупов!


      20


Слава богу, не хрустнул костью, веткой,

не попался в луч фонаря ручного –

на четвертой аллее завтра буду

понятым, – закопали, вещи взяли,

инструменты закинули в машину,

зашуршали опавшею листвою.


      21


Я бегом, я трусцой к себе в сторожку,

будто дряхлая дверь чему поможет,

обороне какой от этих сильных.

Но уехали. Сам я это видел…

Надо выпить, скорее надо выпить.


      23


Аз со страху лиях на стол и книги,

аз дрожащей рукою протирает

стол; вино ходит, плещется в стакане;

я глотком одним – чуть не захлебнулся,

я б второй – только слышу тихий скрежет

по стеклу. Не они ли? Только девка –

под дождем, сук-ка, мается, и темным

с нее глина потоком, мать-земля, вниз.


      24


Я с ума…

Как живая, дверь на петлях

дрожит мелко, того гляди поддастся,

в щели холод и свет, блядь, синеватый;

я крещусь, по себе не попадая.


      25


Я открыл. А чего? А вдруг те двое

тоже что-то увидели, вернулись,

ходят, ищут ее? А я боялся

всегда больше живых, чем всяких мертвых.

Мне не надо так привлекать вниманье.

Я открыл. И вошла. Я дал ей выпить.

Наследила-то как холодной грязью,

от дыханья такая пакость, затхлость!


      26


Заперхалась слегка: от Питирима

завсегда пойло трудно непривычным,

уж такие особенности вкуса

у донаторов, кто ему приносит,

у серьезных людей по части выпить,

непитейный не признающих градус.

Разве женщина может без запинки?

Значит, тело тут пьет, не призрак некий.


      27


Отдышалась – ну нет, до бестелесной

далеко тени, стати все как надо.

"Что в простынке гуляешь, простываешь?" –

говорю, будто сам ее не видел

под дождем да подложенной в могилу, –

пусть считает меня за простофилю,

пусть допьет и идет себе, как хочет.

Провожать я не стану до калитки

и не дам ей накинуть из одежды

чего теплого, чтобы не узнали,

с кем была, где пила, чем наряжалась…


      28


Посмотрела презрительно – как будто

полыхнули глаза чуть синим цветом.

Чур меня! Может, правда, с того света

заявилась смущать меня и мучить –

то ли душу губить, то ли жрать тело.

Посмотрела – как бы ножом по сердцу

провела. Неуютно быть с ней рядом.

И поджилки трясутся мелким трясом.


      29


      Она

Не боись, не из ваших сказок нечисть,

а ты – трус, не посмел тогда вмешаться. –

      Я

Ну, так я что бы смог один – их двое?.. –

      Она

Это к лучшему: и тебя б убили,

а живой ты мне очень пригодишься,

чтоб неузнанной долго оставаться,

чтоб скрываться и миссию не выдать.


Что за чушь тварь немертвая городит?

И идет на меня – неужто с лаской?

Отступать дальше некуда – касанье –

наши руки столкнулись – и как током…


      30


Тело девичье бряк посередине

моей комнаты, сразу изменилось;

слишком явно и быстро разложенье

поработало с белым, преуспело;

отвернулся не видеть – легким прахом

сквознячок дунул – в форточку умчалось

то, что было она; простынка только,

на полу лежа, лужей обтекала.


      31


Что же тут происходит, а, такое?

Я не брежу: следы ее повсюду.

Побежать, что ль, будить кого средь ночи?

Питирима – идти искать чтоб яму.

В свежей рылись земле два супостата,

или это мне тоже показалось?

Поп увидит ли на полу простынку?


      32


"Мало пьешь, оттого все эти бредни,

слабоумие лечится запоем

и другие душевные болезни.

Мы с тобою отправимся сегодня

в путешествие силой алкоголя,

нам оттуда не надо возвращаться

раньше чем к Рождеству". Нальет мне водки.

Подожду – завтра, может, с ним и встречусь…


А попробую трезво все обдумать.


      33


Промолчу: может, больше не случится

ничего в таком роде. Страх отпустит.

Дрожь уже не трясет меня, не мучит.

Я снимаю с кровати покрывало,

я ложусь, я чуть морщусь от несвежих,

от присущих мне запахов постели,

свет гашу, ну давай – спокойной ночи!


34. Она


Я ворочаюсь, тело ощущаю

во всех членах затекших: вросли ногти,

где-то чешется, а лицо небрито,

бороденка унылая курчаво

расползлась по щекам. Как мышцы дряблы!

А ведь помню: не стар совсем. Мне б глянуть,

найти зеркало. Но пока лишь сонным

им владею…


35. Она


Пока распространиться

мне удастся, занять его всю волю…

Две недели он будет колебаться

между мной и собой, но я возьму верх.

Станет тенью моей, воспоминаньем

неприятным… Уснула я под утро.


      36


Сон был сладок, глубок, встал отдохнувший,

как не пил вечера, встал – пошел в аллею,

в ту, где так вчера страшно было, людно…

Был уверен, что там следов не будет,

примерещилось что-то с полупьяну…

Ухмыльнусь. И продолжу с Питиримом.

Так ведь до Рождества мы и допьемся.


      37


Все как надо: следы двоих, след свертка,

и лопату забыли – пригодится

Перейти на страницу:

Похожие книги

The Voice Over
The Voice Over

Maria Stepanova is one of the most powerful and distinctive voices of Russia's first post-Soviet literary generation. An award-winning poet and prose writer, she has also founded a major platform for independent journalism. Her verse blends formal mastery with a keen ear for the evolution of spoken language. As Russia's political climate has turned increasingly repressive, Stepanova has responded with engaged writing that grapples with the persistence of violence in her country's past and present. Some of her most remarkable recent work as a poet and essayist considers the conflict in Ukraine and the debasement of language that has always accompanied war. *The Voice Over* brings together two decades of Stepanova's work, showcasing her range, virtuosity, and creative evolution. Stepanova's poetic voice constantly sets out in search of new bodies to inhabit, taking established forms and styles and rendering them into something unexpected and strange. Recognizable patterns... Maria Stepanova is one of the most powerful and distinctive voices of Russia's first post-Soviet literary generation. An award-winning poet and prose writer, she has also founded a major platform for independent journalism. Her verse blends formal mastery with a keen ear for the evolution of spoken language. As Russia's political climate has turned increasingly repressive, Stepanova has responded with engaged writing that grapples with the persistence of violence in her country's past and present. Some of her most remarkable recent work as a poet and essayist considers the conflict in Ukraine and the debasement of language that has always accompanied war. The Voice Over brings together two decades of Stepanova's work, showcasing her range, virtuosity, and creative evolution. Stepanova's poetic voice constantly sets out in search of new bodies to inhabit, taking established forms and styles and rendering them into something unexpected and strange. Recognizable patterns of ballads, elegies, and war songs are transposed into a new key, infused with foreign strains, and juxtaposed with unlikely neighbors. As an essayist, Stepanova engages deeply with writers who bore witness to devastation and dramatic social change, as seen in searching pieces on W. G. Sebald, Marina Tsvetaeva, and Susan Sontag. Including contributions from ten translators, The Voice Over shows English-speaking readers why Stepanova is one of Russia's most acclaimed contemporary writers. Maria Stepanova is the author of over ten poetry collections as well as three books of essays and the documentary novel In Memory of Memory. She is the recipient of several Russian and international literary awards. Irina Shevelenko is professor of Russian in the Department of German, Nordic, and Slavic at the University of Wisconsin–Madison. With translations by: Alexandra Berlina, Sasha Dugdale, Sibelan Forrester, Amelia Glaser, Zachary Murphy King, Dmitry Manin, Ainsley Morse, Eugene Ostashevsky, Andrew Reynolds, and Maria Vassileva.

Мария Михайловна Степанова

Поэзия
Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе
Собрание стихотворений, песен и поэм в одном томе

Роберт Рождественский заявил о себе громко, со всей искренностью обращаясь к своим сверстникам, «парням с поднятыми воротниками», таким же, как и он сам, в шестидесятые годы, когда поэзия вырвалась на площади и стадионы. Поэт «всегда выделялся несдвигаемой верностью однажды принятым ценностям», по словам Л. А. Аннинского. Для поэта Рождественского не существовало преград, он всегда осваивал целую Вселенную, со всей планетой был на «ты», оставаясь при этом мастером, которому помимо словесного точного удара было свойственно органичное стиховое дыхание. В сердцах людей память о Р. Рождественском навсегда будет связана с его пронзительными по чистоте и высоте чувства стихами о любви, но были и «Реквием», и лирика, и пронзительные последние стихи, и, конечно, песни – они звучали по радио, их пела вся страна, они становились лейтмотивом наших любимых картин. В книге наиболее полно представлены стихотворения, песни, поэмы любимого многими поэта.

Роберт Иванович Рождественский , Роберт Рождественский

Поэзия / Лирика / Песенная поэзия / Стихи и поэзия