2. После того как старый журналист-азербайджанец, который то и дело спрашивал: «Какую нацию вы имеете в виду», сказал: «Давайте не будем забывать о нашей религии и о том, что мы турки», – и начал долго и детально говорить о Крестовых походах, о геноциде евреев, об истреблении краснокожих в Америке, о мусульманах, убитых французами в Алжире, провокатор в толпе коварно спросил: «А где миллионы армян из Карса и всей Анатолии?» – и информатор, который все записывал, не стал записывать, кто это был, так как пожалел его.
3. «Такое длинное и дурацкое стихотворение никто переводить не будет, и будет прав, и господин Ханс Хансен не опубликует его в своей газете», – сказал кто-то. А это дало повод поэтам, находившимся в комнате (их было трое), сетовать на злосчастное одиночество турецкого поэта в мире.
Когда краснолицый юноша, обливаясь потом, закончил читать стихотворение, с глупостью и примитивностью которого согласились все, несколько человек насмешливо захлопали. Все говорили, что если эти вирши издать в немецкой газете, то это поспособствует тому, что над «нами» будут смеяться еще больше, как вдруг молодой курд, зять которого жил в Германии, пожаловался:
– Когда европейцы пишут стихи и поют песни, они говорят от имени всего человечества. Они – люди, а мы лишь мусульмане. А если мы пишем стихи, их называют этнической поэзией.
– Мое послание вот какое. Пишите, – сказал человек в темном пиджаке. – Если европейцы правы и у нас нет иного будущего и спасения, кроме как стать похожими на них, то наша деятельность, когда мы развлекаем себя ерундой, делающей нас еще более похожими на самих себя, – не что иное, как глупая потеря времени.
– Вот слова, которые больше всего выставят нас дураками перед европейцами.
– Теперь скажите, пожалуйста, смело, какая нация будет выглядеть дураками.
– Господа, мы ведем себя так, будто гораздо умнее европейцев, гораздо достойнее, но я клянусь, что, если бы сегодня немцы открыли в Карсе консульство и раздавали бы всем бесплатно визы, весь Карс опустел бы за неделю.
– Это ложь. Только что наш друг сказал, что если ему дадут визу, то он не поедет. И я не поеду, а останусь здесь, с чувством собственного достоинства.
– И другие останутся, господа, знайте это. Если поднимут руки те, кто не поедет, мы сможем увидеть их.
Несколько человек серьезно подняли руки. Несколько молодых людей, смотревших на это, стояли в нерешительности.
– Почему тех, кто уезжает, считают бесчестными, пусть сначала это объяснят, – спросил человек в темном пиджаке.
– Это трудно объяснить тому, кто этого не понимает, – сказал кто-то загадочно.
Сердце Фазыла, который увидел, что Кадифе грустно направила взгляд из окна на улицу, в этот момент быстро забилось. «Господи, защити мою безгрешность, сохрани меня от путаницы в мыслях», – подумал он. Ему пришло в голову, что Кадифе понравились бы эти слова. Он хотел попросить послать их в немецкую газету, но каждый что-то говорил, и это не вызвало бы интереса.
Весь этот шум смог перекричать только курдский юноша с писклявым голосом. Он решил попросить записать для немецкой газеты свой сон. В начале сна, который он рассказывал, временами вздрагивая, он смотрел в одиночестве фильм в Национальном театре. Фильм был европейским, все говорили на каком-то иностранном языке, но это не доставляло ему никакого беспокойства, он чувствовал, что понимает все. А потом он увидел, как очутился внутри этого фильма: кресло в Национальном театре оказалось креслом в гостиной христианской семьи из фильма. Он увидел большой накрытый стол, ему захотелось есть, но он не подходил к столу, так как боялся сделать что-нибудь неправильно. Потом его сердце забилось, он увидел очень красивую светловолосую женщину и внезапно вспомнил, что был влюблен в нее много лет. А женщина отнеслась к нему неожиданно мягко и мило. Она расхваливала его внешность и одежду и то, как он вел себя, она поцеловала его в щеку и гладила его волосы. Он был очень счастлив. Потом женщина вдруг обняла его и показала еду на столе. И тогда он со слезами на глазах понял, что он еще ребенок и поэтому понравился ей.
Этот сон был встречен не только смешками и шутками, но и грустью, близкой к страху.
– Он не мог видеть такой сон, – нарушил молчание пожилой журналист. – Этот курдский юноша придумал его для того, чтобы хорошенько унизить нас в глазах немцев. Не пишите это.
Чтобы доказать, что он видел этот сон, юноша из курдской организации признался в одной подробности, которую он пропустил вначале: он сказал, что каждый раз, когда просыпается, вспоминает женщину из сна. Он впервые увидел ее пять лет назад, когда она выходила из автобуса, заполненного туристами, приехавшими посмотреть на армянские церкви. На ней было синее платье на бретельках, которое потом было на ней в снах и в фильме.
Над этим еще больше засмеялись.
– Мы ни европейских баб не видели, ни шайтана не слушали в своих фантазиях, – сказал кто-то.