Итак, все наши переговоры закончились бы полным крахом, если бы Засемпа не проявил вдруг удивительного присутствия духа.
- Погоди, Вонтлуш, - крикнул он, - если я не ошибаюсь, ты собирался продать нам полный комплект средств!
- Комплект средств? - смысл сказанного не сразу дошел до сознания Вонтлуша.
- Ну, я имею в виду средства от всех гогов, - спокойно пояснил Засемпа.
- А, конечно, - поддакнул Вонтлуш, - я собирался продать вам полный набор средств.
- А что бы ты сказал, если бы мы покупали их поштучно?
- Поштучно?
- Ну, скажем, так, сначала только одно средство. Например, от Жвачека.
- Это возможно, но не за сорок же семь злотых и десять грошей, - отрезал Вонтлуш. - Жвачек стоит, по меньшей мере, полторы сотни.
- А Дядя?
- Дядя столько же.
- Ты с ума сошел! Ведь ты собирался продать нам полный набор за три сотни, а теперь за одного хочешь по полторы сотни.
- Поштучно дороже, - невозмутимо заявил Вонтлуш. - Комплект всегда стоит дешевле.
- Ты отлично знаешь, что мы можем дать только сорок семь злотых и десять грошей.
- Тогда не о чем и разговаривать, - пожал плечами Вонтлуш. - За столь смехотворную сумму вы никакого средства не купите.
- Даже от Фарфали?
- Хо! Хо! От Фарфали? Фарфаля - это вам не кто-нибудь!
- Даже от пани Калино?
- Пани Калино стоит, по меньшей мере, в два раза больше. Остальные тоже.
- Значит, ни от кого?
- Ни от кого… То есть, - Вонтлуш заколебался и презрительно усмехнулся, - за эти деньги я, пожалуй, мог бы продать только средство от Алкивиада.
Мы молчали. Предложение было в равной степени и смешным и унизительным. Старый преподаватель истории Мисяк, кротко глядящий сквозь толстые стекла очков, в вечно помятом костюме, с опущенными плечами, с морщинистой лысиной, давно уже воспринимался нами как олицетворение гогической беспомощности и безответности.
Когда он начал у нас преподавать, мы уже в первые дни учебного года знали о нем все, кроме одного: откуда взялось его прозвище «Алкивиад» и что оно, собственно говоря, означает.
Из любопытства мы заглянули в энциклопедию. В соответствующей статье мы обнаружили изображение мужчины с модной прической и какой-то тряпкой (наверное, полотенцем), перекинутой через плечо. Лицо у него было набрякшее и небритое. Ниже мы прочли следующее:
Сами понимаете, что нам это ничего не разъяснило. Такое прозвище никак не подходило к профессору Мисяку. И только одна фраза, произнесенная им на уроке истории, объяснила все. Возмущенный нашим общим и полным неведением, он добродушно обратил внимание Засемпы на то, что его может постичь судьба Алкивиада.
- Не воображайте, что вам достаточно быть моим учеником, чтобы набраться ума, - сказал он. - Алкивиад тоже был учеником Сократа и все же оставался легкомысленным и испорченным.
Мы поняли, что бедняга считает себя Сократом, но ученики со свойственным им обезьяньим упрямством окрестили его Алкивиадом именно потому, что он терпеть не мог этого мужа Древней Греции. Учитель, конечно, знал о своем прозвище и в глубине души чувствовал себя несчастным, но не подавал виду. Все знали, что наш Алкивиад умел владеть собой в любых, даже самых сложных жизненных обстоятельствах. Возможно, это свидетельство о его моральной силе, но мы были склонны, скорее, видеть в этом безразличие к делам современного мира. Как это ни странно, наши взгляды разделял Дир, считавший, что Алкивиад ошибся в выборе профессии. Призванием Алкивиада, по всеобщему мнению, была чисто кабинетная работа и философские раздумья.
Некоторые представляли его себе в роли антиквара или торговца древностями, но мы только улыбались, представляя себе эту картину. Алкивиад не мог бы торговать древностями, поскольку для этого необходима была бы хоть малая толика энергии и практичности, а этого у Алкивиада не было ни на грош.
Зато витать в облаках Алкивиад умел. Это, должно быть, подметил неизвестный художник-график, нарисовавший на стене исторического кабинета фреску с изображением Алкивиада. В распахнутом пальто и развевающемся кашне Алкивиад витал среди облаков, над которыми стояла надпись: «Spiritus flat ubi vult». [Дух веет, где хочет
(лат.)].Это было любимое выражение Алкивиада. Впервые услышав это изречение из его уст, мы решили, что Алкивиад питает слабость к спиртным напиткам, но потом старший брат Пендзелькевича, или, как его повсеместно называли, Большой Пендзель, объяснил нам, что «спиритус» по-латыни означает «дух», а тщательное наблюдение за образом жизни Алкивиада убедило нас в том, что единственная вещь, способная привести почтенного педагога в состояние упоения, - это «мысль, пенящаяся, как шампанское».