— Ох, простите, я, наверное, не вовремя. Не знал, что вы здесь, мисс Халлард. В коридоре я столкнулся со Статуей Свободы, она почему-то решила, что у вас, мистер Грант, никого нет.
Грант сразу же понял, кого имеет в виду Брент. Марта заявила, что уже уходит, ведь Брент куда более желанный гость, чем она, во всяком случае сейчас. Значит, надо оставить их наедине — изучать в тишине и покое душу убийцы.
Вежливо раскланявшись у дверей с Мартой, Брент повернулся и сел на стул — с видом англичанина, принимающегося за портвейн после ухода из-за стола женщин. Неужели, несмотря на свое в общем-то полное подчинение женщине, американцы тоже испытывают подсознательное облегчение, оставшись в чисто мужской компании? На вопрос Брента, как ему понравился Олифант, Грант ответил, что сэр Катберт пошел у него довольно легко.
— Я случайно выяснил, кто такие Кот и Крыса. Это были вполне добропорядочные государственные служащие Уильям Кейтсби и Ричард Ратклифф[147]
. Кейтсби был спикером палаты общин, а Ратклифф заседал в комиссии по выработке условий мирного договора с Шотландией. Удивительно, как звучание тех или иных слов превращает стишок в злой политический куплет. Боров — это, конечно, вепрь в гербе Ричарда. Вы бывали в наших пивных барах?— Еще бы. Они у вас лучше, чем у нас.
— Значит, ради пива «Под вепрем» вы прощаете нам наши ванные?
— «Прощаете» — пожалуй, слишком сильно сказано. Я их просто не принимаю в расчет.
— Великолепно. Но вам придется еще кое-что скинуть со счетов. Помните эту вашу теорию, что горбун Ричард ненавидел брата из-за его красоты? Так вот, согласно сэру Катберту, горб Ричарда — миф. Как и высохшая рука. Никакого сколько-нибудь заметного уродства у него не было. Ничего серьезного по крайней мере. Левое плечо чуть ниже правого — и все. Да, вы узнали, кто из историков работал при Ричарде?
— Никто.
— Вообще никто?
— В том смысле, как вы это понимаете. Писатели во времена Ричарда жили, но писали они после его смерти. Для Тюдоров. Что сразу же ставит под сомнение их объективность. Существует где-то монастырская хроника, написанная на латыни, мне еще не удалось до нее добраться. Но я тоже сделал открытие: «История Ричарда III» приписывается Томасу Мору не потому, что он действительно был ее автором, а потому, что она была найдена среди его бумаг. Это была незавершенная копия какой-то хроники.
— Интересно! — воскликнул Грант. — Копия была сделана Мором, я вас правильно понял?
— Да, почерк его. Копия сделана, когда ему было приблизительно тридцать пять лет. Книгопечатание в те дни еще не было широко распространено, книги обычно переписывались.
— Угу. А поскольку сведения, несомненно, исходят от Мортона, очень может быть, что и хроника написана им.
— Вот-вот.
— Тогда понятна эта… невзыскательность. Такой честолюбец, как Мортон, не погнушается кухонной сплетней. Вы о нем что-нибудь знаете?
— Ничего.
— Мортон был юристом, потом сделался церковником, история не знает более гибкого человека. Сначала он держал сторону Ланкастеров, но оказалось, что Эдуард прочно сидит на троне. Тогда он принял сторону Йорков, и Эдуард назначил его епископом Илийским. Но когда королем стал Ричард, Мортон снова отшатнулся от Йорков, сначала поддерживал Вудвиллов, потом Генриха Тюдора, от него он получил кардинальскую митру — Генрих назначил его архиепископом…
— Минуточку! — обрадованно воскликнул Брент. — Ну конечно, я его знаю. Это ведь его выдумка — «вилы Мортона»: «Мало тратишь, значит, у тебя кое-что осталось и для короля; много тратишь, значит, богат, и у тебя есть чем поделиться с королем».
— Да, это он. Помогал королю выжимать из народа последние соки. Кстати, я только сейчас разобрался, почему он так возненавидел Ричарда — задолго до гибели принцев.
— Ну?
— Людовику Одиннадцатому удалось подкупить Эдуарда: английский король за большую взятку согласился заключить не слишком почетный мир с Францией. Ричард страшно злился по этому поводу и решил устраниться: сделка была грязная. Отклонил он также предложение крупной суммы. Все, что касалось денег, да и самого дела, Мортон принимал близко к сердцу. Он ведь был на жалованье у Людовика. И получал немало. Две тысячи крон в год. Ричард не стеснялся в выражениях, Мортону пришлось проглотить немало оскорблений, хотя деньги, конечно, способны позолотить любую пилюлю.
— Наверное, вы правы.
— К тому же в правление сурового Ричарда он не мог рассчитывать на столь же головокружительную карьеру, как при легкомысленном Эдуарде. Он стал бы на сторону Вудвиллов, даже если бы не было никакого убийства.
— Кстати об убийстве… — начал было Брент и снова замолк
— Да?
— Об убийстве детей… Странно, что об убийстве молчат все источники до единого.
— Как так «молчат»?
— Я три дня просматривал документы того времени: письма и прочее. Нигде нет ни слова об этом, ровным счетом нигде.
— Может, люди боялись огласки? В те времена сдержанность окупалась.