Читаем Странник и Шалопай полностью

Один сплошной кошмар. Вот баба–дура материт весь мир, увидев в нём свою вторую половину. Вторая половина — зовётся мужем, но чаще пьяною скотиной. Он пьян всегда от нестерпимой боли. Боль оттого, что баба его дура, что водка — дрянь, что закусь ещё хуже. От этой жути мужичок, увы, недолго проживёт. А по его кончине, баба–дура опять орёт, подвергнувшись припадку пессимизма. Старушкой дряхлой доживёт свой век одна, всем своим видом вселяя ужас в молодых девиц.

Девицы в бабке видят жизнь свою: букет на свадьбу, муж и кольцо, а дальше ор, и вот конец. Такой морщинистый конец, хоть говорят, что старость благородна.

Не будем мы оспаривать сей факт, но старость благородна, когда все вместе: бабуля и дедуля, затем их дети — отец и мать доходят до конца красивые, хоть и седые. Тогда в них видно благородство и мудрость пра–пра–пра….

Но не было в том месте, где вырос Шалопай, такой красивой старости, а бабы–дуры были. Ещё был лозунг «Стрикам у нас почёт», но не было стариков, а значит и почёта.

Поэтому на этой части суши, что зовут Россией, даже для детей на улицах мучение одно, и реки слёз текут по этому огромному, бескрайнему пространству.

Шалопай с детства видел сушу, видел реки. Это он видел, а про честь и совесть только слышал. О них он слышал от школьных учителей, перемещённых в школы по причине задержки взросления. Учителей было много, среди них преобладали женщины, которые должны были сглаживать пробелы родительского воспитания. В эту святую миссию учителей верили даже сами родители. Они не хотели видеть очевидного, того, что в их стране врачи существуют для того, чтобы народ был постоянно болен, а учителя — чтоб постоянно глуп.

Страна, в которой Шалопай проживал свою очередную жизнь, была закрыта со всех сторон. Поэтому учителя, упоминавшие Италию, Швейцария, Германию, Францию и прочие экзотические страны в связи с тем, что там жили и писали Тургенев, Герцен, Горький, Чехов, Достоевский, Гоголь и даже жили вожди мирового пролетариата, сначала вгоняли учеников в недоумение, а самых любопытных и в тоску.

Но, чтобы мысль о дальних странах мозги детей не разъедала, учителя давали разъясненья: «Лечились они там, ибо болели, но Ленин был всегда здоров, ибо в России бывал редко».

Шалопай на то и Шалопаем был, что во всём и всюду подозревал подвох. Он, мать его, тянул свою ручонку вверх и задавал вопрос: «Неужто в России нету мест для поправки подорванного здоровья?».

Сомнение есть страшный грех, когда уже указан путь и велено не сомневаясь идти до самого конца. А если там тупик? Ну а на что учителя.

А в это время Россия уже пела: «Наверно, всё от глупости, но ведь не все мы дураки». Эту мысль школьные учителя просматривали и неправильных песен не пели.

Шалопай же от чтения произведений перешёл к чтению дневников тех, кто «лечился» за границей в то далёкое время, когда ещё было можно. И обнаружил в дневниках он мысль о том, что «видится из далека большое». А Родина его была огромна. Поэтому чем дальше от неё, тем больше шансов рассмотреть её и крупно, и подробно.

Попробуй рассмотреть на месте идиота, коль идиоты все, а чуть отъехал за «бугор», вскарабкался на Альпы и образ «идиота» во всей красе обозревай. Но отдохнув, набравшись сил, поправив шаткое здоровье, перед возвращением в родные, милые места не надо забывать о том, что, чтобы морду не набили, начни ругать Европу и хвалить Россию. Ну, типа, мы умные, они — тупые, наш «Идиот», но он написан там.

Шалопай красот российских издалека не видел никогда, поэтому и ностальгией не страдал, лечиться рано начал водкой, мозги туманил табаком. Он был как весь великий и могучий народ, живущий на её просторах, с одной пропиской и одним гражданством.

Замечу, исторической правды ради, он не плохо жил в «оттепели», затем в «застое», в осенней грязи серых городов и летней духоте от дыма и пожаров. Он жил в России, поэтому какая разница, любил иль не любил, но он её любил.

Была ли у него причина для любви? Хороший, чёрт возьми, вопрос, и прост ответ.

Причина ставит нас на путь ещё задолго до нашего рождения. Как пел Высоцкий, так и есть, а пел он просто, хоть и хрипло:

Их брали в ночь зачатия,А многих даже ранее,Но вот живёт же братия,Моя честна компания.

Мы лишь ответственны за прохождение пути.

Причину Бог даёт, он наш фундамент.

Другое дело следствия, они родятся вместе с нами. И этими следствиями являются условия и среда.

Шалопай частенько напевал:

А вот они условия,А вот она среда.

Чтобы понять, о чём тут речь ведётся, надо сравнить культурное наследие народов разных. И от сравнений волосики на голове зашевелиться могут:

Что за дом такой,Как барак чумной,А народишко,Каждый третий — вор,Своротят скулу,Гость не прошенный,Образа в углу,И те перекошены.
Перейти на страницу:

Похожие книги

Отверженные
Отверженные

Великий французский писатель Виктор Гюго — один из самых ярких представителей прогрессивно-романтической литературы XIX века. Вот уже более ста лет во всем мире зачитываются его блестящими романами, со сцен театров не сходят его драмы. В данном томе представлен один из лучших романов Гюго — «Отверженные». Это громадная эпопея, представляющая целую энциклопедию французской жизни начала XIX века. Сюжет романа чрезвычайно увлекателен, судьбы его героев удивительно связаны между собой неожиданными и таинственными узами. Его основная идея — это путь от зла к добру, моральное совершенствование как средство преобразования жизни.Перевод под редакцией Анатолия Корнелиевича Виноградова (1931).

Виктор Гюго , Вячеслав Александрович Егоров , Джордж Оливер Смит , Лаванда Риз , Марина Колесова , Оксана Сергеевна Головина

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХIX века / Историческая литература / Образование и наука
Женский хор
Женский хор

«Какое мне дело до женщин и их несчастий? Я создана для того, чтобы рассекать, извлекать, отрезать, зашивать. Чтобы лечить настоящие болезни, а не держать кого-то за руку» — с такой установкой прибывает в «женское» Отделение 77 интерн Джинн Этвуд. Она была лучшей студенткой на курсе и планировала занять должность хирурга в престижной больнице, но… Для начала ей придется пройти полугодовую стажировку в отделении Франца Кармы.Этот доктор руководствуется принципом «Врач — тот, кого пациент берет за руку», и высокомерие нового интерна его не слишком впечатляет. Они заключают договор: Джинн должна продержаться в «женском» отделении неделю. Неделю она будет следовать за ним как тень, чтобы научиться слушать и уважать своих пациентов. А на восьмой день примет решение — продолжать стажировку или переводиться в другую больницу.

Мартин Винклер

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза