Вернон Наккей сидел за столом напротив Тома.
– Я считал, что меня уже ничем не удивить, пока не столкнулся с тобой. – Он снова взглянул на лежавший перед ним лист бумаги. – Ялик прибивает к берегу, и ты говоришь себе: «Какой замечательный ребенок! Оставлю-ка я его себе, и никто ничего не узнает».
– Это вопрос?
– Ты не хочешь отвечать?
– Отнюдь.
– Сколько детей потеряла Изабель?
– Троих. И вам это известно.
– Но оставить ребенка решил ты! А вовсе не женщина, потерявшая троих детей? И решил так, чтобы не выглядеть в глазах людей слабаком, потому что не можешь иметь детей? Ты что – принимаешь меня за полного кретина?
Том промолчал, и Наккей продолжил, но уже совсем другим тоном:
– Я знаю, что такое потерять малыша. И я знаю, как восприняла это моя жена. Она чуть с ума не сошла! – Он подождал, но ответа не последовало. – К ней отнесутся с пониманием.
– Ее никто не посмеет тронуть!
Наккей покачал головой:
– На будущей неделе в город приезжает окружной судья Бик и состоится предварительное слушание. А потом тобой займутся в Албани, где тебя ждет не дождется Спрэгг, и бог еще знает что! Он решил на тебе отыграться по полной, и там я уж ничем не смогу ему помешать.
Том снова промолчал.
– Сообщить кому-нибудь о слушании?
– Нет, спасибо.
Наккей смерил его взглядом и уже собрался уходить, как Том вдруг спросил:
– А можно мне написать жене?
– Конечно, нельзя! Никаких контактов с возможными свидетелями! Если уж ты решил держаться этой линии, будь готов к последствиям, парень.
Том испытующе посмотрел на полицейского.
– Всего лишь лист бумаги и карандаш. Можете прочитать письмо, если хотите… Она же моя жена!
– А я полицейский, черт тебя подери!
– Только не говорите, что никогда не нарушали правил и не жалели бедняги, попавшего в переделку… Всего лишь лист бумаги и карандаш!
После обеда Ральф принес Изабель письмо. Она неуверенно взяла его дрожащей рукой.
– Я пойду, а ты почитай, – сказал он и добавил, дотронувшись ей до локтя: – Ему нужна твоя помощь, Изабель.
– Как и моей малышке, – ответила она со слезами на глазах.
Когда он ушел, она прошла к себе в комнату и долго разглядывала конверт. Она поднесла его к лицу и даже понюхала, надеясь уловить что-то знакомое, но ничего такого не почувствовала. Изабель взяла с туалетного столика ножницы для ногтей и начала вскрывать конверт, но остановилась. Перед глазами вдруг возникло искаженное горьким плачем лицо Люси, и Изабель содрогнулась от осознания, что все это дело рук Тома. Она отложила ножницы и убрала конверт в ящик, медленно и беззвучно задвинув его обратно.Наволочка вся промокла от слез. Ханна разглядывала в окно тусклый серп луны, света которой не хватало даже на то, чтобы осветить себе путь по небосводу. Как же много в мире вещей, которыми ей хотелось поделиться с дочерью, но у нее отобрали и дочь, и мир.
Ни с того ни с сего ей почему-то вспомнилось, как в детстве она обгорела на солнце: отец уехал по делам, и она слишком долго пробыла на солнцепеке, плескаясь в море. Английская гувернантка, которая понятия не имела ни о солнечных ожогах, ни о том, как их лечить, засунула девочку в ванну с горячей водой, чтобы «снять жар» с обгоревшей кожи.
– И нечего плакать! – сказала тогда гувернантка десятилетней девочке. – Боль говорит о том, что организм борется, и это хорошо!
Ханна продолжала истошно орать, пока на крики не прибежала кухарка выяснить, кого убивают, и не вытащила ее из горячей воды.
– Это же надо до такого додуматься! – не могла успокоиться кухарка. – И не нужно быть Флоренс Найтингейл [25] , чтобы понимать – ожог не лечат ожогом!
Но Ханна помнила, что она не сердилась на гувернантку. Она искренне верила, что поступает правильно, и хотела сделать как лучше. Она причиняла боль исключительно ради того, чтобы ей помочь.
Неожиданно разозлившись на бледную луну, Ханна запустила подушкой в окно и в отчаянии заколотила кулаками по матрасу.
– Я хочу обратно свою Грейс! – сквозь слезы беззвучно шептала она. – Это не моя Грейс!
Выходит, что ее малютка Грейс все-таки умерла.
Том услышал бряцание ключей.
– Доброе утро! – поздоровался Джеральд Фицджеральд, появившийся в сопровождении Гарри Гарстоуна. – Прошу извинить за опоздание. Поезд задержался из-за стада овец, которые перекрыли железнодорожный путь.
– Я никуда не тороплюсь, – пожал плечами Том.
Адвокат разложил на столе бумаги.
– Предварительное слушание состоится через четыре дня.
Том кивнул.
– Так и не передумали?
– Нет.
Фицджеральд вздохнул:
– И чего вы ждете?
Перехватив непонимающий взгляд Тома, адвокат повторил:
– Чего, черт возьми, вы ждете? Никакая подмога не прискачет из-за холма на выручку, приятель. И никто вам не поможет, кроме меня. А я здесь только потому, что капитан Эддикотт оплатил мои услуги.
– Я просил его не выкидывать деньги на ветер.
– А они и не будут выкинуты, если дать мне возможность их отработать.
– Каким образом?