– А Тьма его знает, – рассеянно ответил Кулиджанов. – Проверять надо. По-моему, нет, король Сигизмунд Август говорил и писал преимущественно на латыни, на старогерманском, ну, и на старопольском, а здесь заметки на всеобщем.
– Угу, а всеобщий в середине шестнадцатого века ещё не был принят повсеместно, – подхватил Верещагин. – Так что, скорее всего, это не наш экземпляр. Хотя всё равно надо проверять. Кстати, а когда он появился в этом собрании?
В списке даты не было, секретарь на расспросы отвечал только стонами, так что решение вопроса пришлось отложить. Пометки на полях начали бледнеть и таять, капитан-лейтенант поспешил снять их записывающим амулетом, после чего наши герои распрощались с монакумскими коллегами и вышли из особняка.
– Ну что же, будем искать след Монтегрифо? – поинтересовался Глеб.
– Будете, – ответил Алекс. – А я завтра утром сяду в поезд и отправлюсь в Краков, пора уже. Заодно узнаю о судьбе тамошнего экземпляра книги.
Ночь опускалась на Москву, благоухая сиренью.
Спала Катя, и снились ей музыканты, идущие парадом по Нувель-Орлеану; возглавляло парад трио саксофонистов, и медь в их губах пела так, что захотелось бы сплясать даже на похоронах. Следом медленно двигалась платформа, на которой стоял огромный белый рояль, и сидевший за ним чёрный как смоль виртуоз в яблочно-зелёном смокинге выдавал немыслимые арпеджио. Голос певицы летел над кронами старых дубов, и барон Самеди улыбался голым черепом, кивал, бросал в толпу длинные нити зелёных и фиолетовых бус… Девочке было ужасно любопытно и совсем не страшно. Она точно знала, что ещё изучит, почувствует, сумеет применять и орочью ментальную магию, и техники вуду, и ведьминские травы, всё, всё, до чего сможет только дотянуться!..
Спали, обнявшись, заплаканные близнецы, осознавшие наконец-то, что мамы долго-долго не было в их жизни, а теперь не будет уже никогда, и слово это – «никогда» лежало холодной скользкой лапой у них на душе.
Спала Барбара Вишневская, и видела во сне вовсе не родной Краков и даже не любимую Лютецию; снился ей Алексей Верещагин, и сон этот она никому бы не рискнула пересказать, такой он был… личный.
Дремал дежурный в отделе расследований городской стражи по Устретенской слободе.
Спал Селивёрстов переулок и старшина домовых в доме пять; спала улица Сретенка, и Сухарева башня гулко вздыхала в ночной прохладе.
Единственное окно светилось на втором этаже дома на углу двух старинных переулков, светилось почти до утра, пока начал брезжить над крышами первый рассветный луч: это Суржиков писал, перечёркивал и начинал заново первый в своей сыщицкой биографии отчёт клиенту.
Глава 4. 11 мая 2185 года от О.Д.
Поезд уходил из Монакума в шесть утра и должен был прибыть в Краков на следующий день в одиннадцать. Алекс дёрнулся было в сторону кассы, где продавались билеты на дирижабль, но посмотрел расписание и успокоился: ближайший рейс отправлялся в полночь и до конечной точки должен был добраться в половине двенадцатого, то есть, никакого смысла в этом не было. Раннее же отправление гарантированно спасало частного детектива от всех передряг, в которые непременно втянули бы его коллеги из государственных структур, и Верещагин со вздохом облегчения оплатил билет в первом классе.
– Буду спать, читать, есть и бездельничать, – твёрдо сказал он слегка приунывшим друзьям, которые проснулись, чтобы его проводить. – И думать. Да, вот именно – валяться, глядеть в окно и думать.
– Хорошо тебе, – с некоторой завистью ответил инспектор Никонов. – Я бы тоже подумал, но этот злобный варвар тащит меня на совещание в городской страже. В восемь утра, представляешь? В восемь утра они будут обсуждать, где и как искать Монтегрифо.
– Сочувствую, – совершенно бездушно откликнулся Алекс, аккуратно укладывая в небольшой чемоданчик отпечатанные копии страниц монографии о готской рунической письменности, на которых были обнаружены нерасшифрованные пока пометки.