С другой стороны коридора были опять комнаты, и из этого же коридора выходила дверь в сени, которые отделяли кухню и комнаты для прислуги от главного корпуса дома.
Словом, это был преинтересный лабиринт из в большинстве случаев пустых, а частью занятых старинной обстановкой комнат.
На стенах кое-где висели картины и портреты, которые не представляли из себя никакого интереса, но в самой последней, угловой комнате, считая от виноградной террасы и обращенной в сторону дикого сада, я обратил особенное внимание на висевший на стене портрет. Он был вделан в большую, черную, покрытую пылью раму и был, по-видимому, очень стар.
На портрете этом была изображена какая-то девушка, а может быть, и очень молодая женщина с немного смуглым цветом лица и черными волосами, которые курчавыми локонами спускались на ее лоб и уши.
Лицо этой женщины было необыкновенно красиво, а особенно ее темно-синие глаза, но глаза эти смотрели на вас как то слишком пристально, и в них чувствовалось выражение какой-то мольбы, смешанной с упреком.
Осматривая эту комнату, я несколько раз взглядывал на портрет, и всюду эти глаза преследовали меня своим упорным взглядом.
Когда я выходил из комнаты, я опять взглянул на портрет: глаза женщины точно повернулись в мою сторону и продолжали смотреть на меня каким-то неотвязчивым взглядом. Я удержал Ольгу за плечо и указал ей на портрет.
— Я видела, — сказала она, — очень красивая головка; вероятно, еврейка, но зачем она так пристально смотрит; даже неприятно… — и я вдруг почувствовал, что по плечам девушки пробежала мелкая дрожь. Я обнял ее покрепче, и мы отправились в другие комнаты продолжать наш осмотр.
Я не хочу забегать вперед, но должен сознаться, что этот странный портрет, с его упорным взглядом, с его мольбой и упреком в глазах, произвел на меня сильное впечатление, и позднее, пока еще не начали развертываться события, которые чуть не стоили нам с Ольгой жизни, я нет-нет, да и заходил в описанную комнату, чтобы взглянуть на портрет еврейки.
После обеда, на котором пани Вильгельмина опять проявила свое искусство, столь свойственное польским хозяйкам, мы с Ольгой отправились в сад.
Нас хотел сопровождать пан Тадеуш, но предполагая, что он после обеда любит отдохнуть, мы пошли одни.
В сад мы вышли через виноградную террасу и направились влево, в сторону дикого сада. Туда вела дорожка, проходившая под окнами всего дома; она выходила на длинную липовую аллею, начинающуюся против открытой террасы.
Насколько вся усадьба была в полном порядке, настолько сад был запущен, что, конечно, объяснялось тем, что пан Тадеуш не усматривал в нем доходной статьи имения и не почитал себя вправе производить расходы на поддержание сада в порядке.
Деревья, кустарники и сорные травы разрослись непролазной гущей, а самая аллея, по которой мы шли, превратилась в какой-то туннель с зеленой крышей, сквозь которую солнце совсем не проникало.
Постепенно понижаясь, аллея вывела нас на небольшую площадку. Мы остановились и осмотрелись кругом.
Здесь аллея прекращалась, а в обе стороны расходились поросшие густой травой и полевыми цветами дорожки, — вправо во фруктовый сад, а влево в еще более густую и темную часть дикого сада.
У начала дорожки, ведущей влево, но несколько в стороне от аллеи, было небольшое возвышение, по-видимому искусственного происхождения. На нем, вероятно, когда-нибудь была беседка или что-либо в этом роде, но теперь оно все было покрыто широко разросшимся кустом можжевельника, встречающегося в тех местах довольно редко.
Прямо перед нами площадка круто понижалась к воде. Это была неширокая протока, быть может, даже старое русло протекавшей недалеко реки. За протокой, насколько хватал глаз, раскинулись заливные луга, главная ценность нашего имения, по которым были разбросаны группы деревьев и местами блестела вода.
Мы спустились к протоке. Берег был чистый, песчаный и отлогий, вода прозрачная и тихая, словом, прекрасное место для купания.
У самой воды, на двух вкопанных столбиках, была устроена скамейка; такая же скамейка стояла и на краю площадки, как раз около самого спуска к воде.
Скамейки были совершенно новые и, как оказалось, были построены паном Тадеушем перед нашим приездом; им же была отремонтирована и даже окрашена небольшая лодочка, прикрепленная на цепочке к одной из стоек нижней скамейки.
Мы долго бродили по саду. Художник нашел бы в нем множество красивых уголков, но, к сожалению, сад был запущен до непроходимости, и единственной, так сказать, культурной частью его была липовая аллея, площадка и пристань.
IV
ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ
Итак, мы осмотрелись на нашем новом месте жительства, и наша жизнь, как говорится, потекла своим чередом.
Ольга боялась, что мы будем скучать, и захватила с собой несколько книг, но для чтения у нас совершенно не оставалось свободного времени.
Пани Вильгельмина, конечно, приняла нас на полный пансион и окружала всевозможными заботами.